Лэнгдон знал, что восьмиугольная форма не имела никакого отношения к эстетике, в отличии от символизма. В христианстве цифра восемь означала возрождение и создание заново. Восьмиугольник был зрительным напоминанием о шести днях, во время которых Бог создал небо и землю, седьмом дне — субботе и восьмом, во время которого христиане «возрождались» или «воссоздавались» через крещение. Восьмиугольник стал общим символом для купелей во всем мире.
По мнению Лэнгдона баптистерий был одним из самых поразительных зданий Флоренции, но он всегда считал его расположение немного несправедливым. Находясь где-нибудь в другом месте земли, баптистерий непременно стал бы центром внимания. Здесь, однако, в тени двух колоссальных родных братьев, баптистерий производил впечатление пасынка.
Еще не войдя внутрь, Лэнгдон, рисуя в воображении, вспомнил о потрясающей мозаике в интерьере, которая была столь великолепна, что издавна поклонники считали потолок баптистерия напоминающим само небо. Если ты знаешь, где искать, перефразировал Лэнгдон для Сиенны, то Флоренция — это небеса.
За прошедшие столетия это восьмигранное святилище стало местом крещения неисчислимого множества выдающихся людей — и среди них был Данте.
Из-за высылки Данте так и не позволили вернуться к этому святому месту, где его крестили — тем не менее, Лэнгдон ощущал растущую надежду на то, что посмертная маска Данте после череды невероятных событий, произошедших прошлой ночью, в результате нашла путь к месту его устремлений.
Баптистерий, подумал Лэнгдон. Должно быть там Игнацио спрятал маску перед смертью. Лэнгдон вспомнил отчаянное телефонное сообщение Игнацио, и на пугающее мгновение, представил, как тучный человек, схватившись за грудь, покачиваясь, метнулся через базарную площадь в переулок и сделал последний телефонный звонок после того, как благополучно спрятал маску в баптистерии.
Ворота открыты для тебя.
Взгляд Лэнгдона остановился на баптистерии, когда он и Сиенна пробирались сквозь толпу. Сиенна двигалась теперь с таким ловким рвением, и Лэнгдон, чтобы не отстать, вынужден был почти бежать. Даже издалека он видел, как массивные главные двери баптистерия блестели на солнце.
Лоренцо Гиберти потребовалось более двадцати лет, чтобы закончить сделанные вручную из позолоченной бронзы двери размером более пятнадцати футов высотой. Они были украшены десятью замысловатыми панелями с искусными библейскими фигурами такого качества, что Джорджио Вазари назвал двери «бесспорно прекрасными во всех отношениях и… самым прекрасным из всех когда-либо созданных шедевров».
Благодаря восторженной оценке Микеланджело двери получили название, которое сохранилось до сегодняшних дней. Микеланджело объявил их столь прекрасными, что им вполне подошло название… Врата Рая.
Библия в бронзе, подумал Лэнгдон, восхищаясь великолепными дверями перед ними.
Блестящие Врата Рая Гиберти состояли из десяти квадратных панелей, каждая из которых изображала важную сцену из Ветхого Завета. Начиная с Райского Сада и заканчивая Моисеем и храмом короля Соломона, рассказ Гиберти в виде рельефных изображений был представлен в двух вертикальных колонках по пять групп в каждой.
Огромное количество отдельных сюжетов породило на протяжении веков что-то вроде соревнования за популярность среди историков искусств и художников, начиная от Боттичелли и заканчивая современными критиками, выражавшими свое предпочтение «самой красивой панели». По всеобщему согласию, победителем было «Благословение Исааком Иакова» — центральная панель в левой колонке — выбранная, как утверждали, из-за впечатляющего количества художественных приемов, использованных при ее создании. Однако Лэнгдон подозревал, что настоящей причиной ее преобладания было то, что Гиберти написал на ней свое имя.
Несколькими годами ранее Игнацио Бузони с гордостью показал Лэнгдону эти двери, застенчиво сообщая, что после пятисот лет наводнений, вандализма и загрязнения воздуха позолоченные двери были без лишнего шума заменены точными копиями, а оригиналы хранятся в безопасности в Музее Опера дель Дуомо для реставрации. Из вежливости Лэнгдон не сказал, что в курсе того, что они любуются подделками, и в действительности, эти копии были вторыми «подделками» ворот работы Гиберти, которые встретил Лэнгдон — первые он нашел случайно: исследуя лабиринты кафедрального собора Грейс в Сан-Франциско, он обнаружил, что копии Врат Рая Гиберти служат центральным входом в собор с половины двадцатого века.
Стоя перед шедевром Гиберти, Лэнгдон обратил внимание на прикрепленный поблизости короткий информационный плакат. Простая фраза на итальянском языке поразила его.
La peste nera. Фраза означала «Черная Смерть». Боже мой, подумал Лэнгдон, она везде, куда бы я ни повернулся. Как гласил плакат, двери были построены «по обету» во славу Божию, как проявление благодарности за то, что Флоренция как-то пережила чуму.