Скорее всего, ловушка. Следует соблюдать светомаскировку. Огонек ведь видно издалека, за полгорода. На него погань разная с большим удовольствием полезет. А тут зажег – и не боится. Значит, сам погань. Я вспомнил книгу про подводных обитателей. Про тех, кто в самой-пресамой глубине, докуда свет с поверхности вообще не доходит. У них вот языки есть, особые, со светляшками на конце, они эти светляшки зажигают и подманивают остальных рыб, а потом их жрут с превеликим успехом. Я представил – пустой дом, сидит пакость с огоньком на языке и подманивает. А зайдешь туда – и все, сожрет и косточки не выплюнет.
Так что мне этот огонек совсем разонравился. Ничего хорошего в нем, совсем ничего. Смерть.
Тут везде смерть.
Я вернулся в квартиру. Курок заканчивал приготовления, разбрызгивал вокруг скунса, воняло уже зверски, я подумал, может, не стоит здесь скунса, без него бы пересидели, ну, ладно.
Я вошел внутрь, запер дверь. Замок был соединен с системой засовов, по всем сторонам двери, надежно, крайне надежно. И вакуумный уплотнитель. Хорошая дверь.
Светло. Курок нашел ящик со свечами, расставил их по бутылкам, зажег. Пора ужинать.
Для приготовления пищи имелась керосинка и несколько канистр. Очень удобно, наварили пшенной каши, большой котел. Курок от голодной жадности сжег нёбо и язык, чмокал и шепелявил, однако остановиться не хотел, все ел и ел.
Надо приучать его к умеренности. Вериги, тропари, все, как полагается. Начну. Вот прямо завтра и начну…
Если честно, сам я тоже не удержался, слопал две обычные порции, так что в сон потянуло. А Курок, наоборот, впал в активность. Стал бродить по комнате, перебирать вещи на полках.
Я устроился возле стены, забрался в спальник.
– Может, уберем его все-таки? – Курок кивнул на скелет.
– Да пусть сидит. Нечего хозяина беспокоить.
– Давай хотя бы диван сдвинем, стоит черт-те как…
Курок взялся за диван, толкнул. Звякнуло. За диваном потянулись цепи.
– Ого! – Курок налег на диван.
Цепи вели к крюкам, вмонтированным в стену, а заканчивались наручниками.
Забавный дед. Кого-то к стене приковывал…
– У него, наверное, в жену пришелец вселился, – предположил Курок.
– Что?
– Пришелец. Они всегда в мозг вселяются…
Курок голову потрогал.
– Или в легкие. А потом через грудь выбирается, я видел в книжках. Пришелец ей, значит, вселился, а мужику было жалко ее сдавать, вот он и решил ее лечить. Цепями привязал и лечил… А потом он понял, что ему ее уже не вылечить и сбросил с балкона. Зачем ему тогда цепи?
Зачем ему цепи? Хотя кто его знает, может, действительно кто-то у него болел. А может, с ума сошла, ну, жена то есть. С балкона он ее не мог выкинуть, вот и держал, пока она не померла.
– Ладно, какая разница, – Курок вернул диван к стенке. – Сто лет назад было. И правда, может, зря мы его сдвинули. Нельзя покойников тревожить, примета плохая.
– Прыгни в люк, – ответил я. – Это же наш покойник, человеческий.
– Наш, не наш. Места тут маловато вообще…
Курок подошел к столу.
На столе глобус. Но не Земля. Землю я бы узнал, она синяя. А это черная. Хотя, может быть, теперь она такая и есть, с круглыми разноразмерными кратерами.
– Луна? – я указал на глобус.
– А кто его знает…
Курок стал перебирать книжки.
– Дневник, кажется. На машинке печатал. Вон она, кстати. Курок указал на проржавевшую пишущую машинку с круглыми кнопками.
– Он, наверное, писатель. Писатель – это тот, кто записывает, что видит. Как астроном. Только астроном на небо смотрит, а писатель вокруг. Давай почитаем? Перед сном?
Спорить не хотелось, я согласился.
Курок поплевал зачем-то на пальцы и принялся читать.
Все утро упаковывал тетради. На балконе. Чтобы смотреть на город.
Как это ни дико, но мне нравятся перемены. В них есть что-то настоящее. Возможно, это осень, возможно, но я нахожу в последних днях прелесть, как сказали бы раньше «неизъяснимую прелесть».
Небо очистилось и стал доступен простор. Раздражавшая беспилотная техника, преследовавшая прохожих, подстерегающая в подъездах, зависавшая за окном и призывавшая приобретать участки, водные купоны, гидромобили, витамины новых поколений и клон-попугаев, вся эта механическая орда, размножившаяся, как саранча и заполонившая воздух между домами, была сброшена нетерпеливым жестом на землю, под колеса автомобилей, на крыши, хрустела под ногами мертвым карбоновым хитином, точно пораженная страшной электронной чумой. Исчезли воздушные шары. Исчезли аэростаты и назойливые рекламные дирижабли теперь сиротливо и бессмысленно болтались по ветру, сбивались в стаи волей воздушных течений, бой за сердца потребителя, не прекращавшийся над городом, стих, былые враги стали одинаково не нужны и безразличны своим хозяевам.
