Воздух, раньше густой и тяжелый, оседавший на стекле и перилах балкона, очистился и стал незаметным, так что по утрам я выходил без очков и без маски, исчезли разносчики воды и за ней теперь приходилось ходить самому или пить из крана. Электричество сохранялось, хотя, по слухам, ненадолго, да и хватало его лишь на нужды самые простые – освещение, обогрев и приготовление пищи, все передостаточное – лифты, эскалаторы, кондиционеры и другие приборы, облегчавшие жизнь, замерли – силы, бегущей по электрическим жилам, перестало хватать.
Остановилась связь и возникла незнакомая протяженность, теперь, чтобы поговорить с человеком, надо было встречаться с ним лично или писать письмо, я почувствовал себя восхитительно одиноким. Некоторое время я еще ходил в театр, мы собирались на сцене, репетировали или просто болтали, но скоро и это сделалось ненужным. Зритель исчез, поскольку то, что происходило на улице, было во много раз интереснее наших историй. Потом исчезли актеры. Они просто не приходили. И не приходили на следующий день и что-то узнать про них решительно не получалось, да и не хотелось.
Нас становилось все меньше и меньше, но я ходил почти до конца – потому что мне было интересно разыскивать сомнение в их лицах. Бодрое сомнение, испуганное сомнение и, наконец, сомнение решительное. В конце концов нас осталось четверо. Марк сказал, что мы – самые настоящие служители Мельпомены, что только мы не предали Службу и не пришел на следующий день.
Он не исчез, я добрался до него, а он мне сказал, что театр – это блеф. С самого начала до самого конца и он не намерен этот блеф культивировать. Театр – не воздух, без него можно прожить.
А я был с ним согласен.
И на следующий день тоже не пошел, остался сидеть на балконе.
Наверное, так выглядела свобода. Мы так часто о ней рассуждали, отстаивали, а иногда даже боролись, но как она, собственно, выглядит, не знали. Никто. Дня три тому назад заглянул Марк. С сигарами. С теми самыми, которые он берег с самой Кубы, в особом ящике. Лицо у него было разбито, с каким-то разбойным удовольствием он оттянул свитер и продемонстрировал пистолет, заткнутый за пояс. Марк был пьян и весел, лицо он объяснил тем, что его пытались вчера убить, а пистолет объяснил тем, что не преуспели.
Он тоже, оказывается, думал об этом. О свободе. И если меня занимала ее, так сказать, внешняя сторона, ее причудливые воплощения в жизни города и его людей, то Марка интересовало другое. Внезапность. Свобода наступила внезапно. Явилась рыжей нежданной сучкой, подмигнула, расхохоталась, плюнула в глаза. Никто ведь и не думал, что все обернется ТАК. С ЭТОЙ стороны. Никто и не ожидал, вот вчера существовали себе, копили на старость лет – а оно вдруг раз. И свобода.
Я с Марком был согласен. Почти сорок лет жизни, натвердо определенной, похожей на полет «М-Монорельса» и вот обрыв, пути дальше нет, электричество кончилось, машинист убежал и пора освобождать вагоны. Пассажиры выходят на платформу, покачиваются, оглядываются, не знают, что делать, потому что всю жизнь провели каждый в своем загоне.
Марк сбил с коробки деревянную крышку и мы принялись курить кубинские сигары. Они оказались совершенно не такими, как представлялись. Вонючие и едкие, прилипали к губам, но нам понравились. Сидели на балконе до первых звезд. Тогда, не знаю даже с чего, я открыл заветный ящик.
Коньяк.
Его тоже прислал отец Галы. Подарил, мне, на рождение сына. Дорогой коньяк, тридцать лет выдержки, сказал хранить до внуков. И опечатал своей личной печатью, он везде эту печать ставил, куда только дотянуться получалось.
Я вспорол ящик по боку и достал бутылку. Совершенно заурядную с виду, со скучной бумажной наклейкой, с осургученной пробкой.
Хороший, пили стаканами. Смотрели на город, хорошо что я демонтировал стекло и без того вся жизнь за стеклом пробежала, а сейчас воздух стал лучше, чище.
Марк рассказывал.
Про то, как мародеры напали на магазин чая, а хозяин спустил на них белых бультерьеров.
Как из кранов брызнула странная зеленая жижа с зубастыми черными червями и он, Марк, на всякий случай наловил их в банку – чтобы сдать для анализов, но сдавать было уже некуда, потому что всем вдруг стало на все наплевать.
Про соседа, который совсем недавно купил себе новый мобиль, а три дня назад взял да и повесился. Его даже снимать никто не стал, так он и висит под потолком, приезжала служба дезинфекции, обрызгала каким-то раствором, а снимать не стала – хоронить все равно некому, а если снять, то крысы могут добраться, пусть лучше висит.
Про демонстрацию – тут ведь недавно демонстрация приключилась, человек пятьсот, наверное. Вышли со своими плакатами «Остановите Эксперимент!!!» и прочие тоже, похожие, демонстрация двинулась к центру, никто ее не разгонял, пришла, постояла, погремела ведрами и разбрелась.
Еще Марк рассказал про поезда – это смешнее всего. Как по утрам на вокзалы приходят поезда, набитые пассажирами под крыши – многие хотят спастись ЗДЕСЬ. А по вечерам другие поезда уходят, тоже переполненные – многие хотят спастись ОТСЮДА.
