- Оставь. Пусть уходит! – Сказал Велиар тихо и положил руки мне на плечи. – Она права. В том, что уже не ребёнок. И вправе принимать собственные решения. А значит, нести ответственность за их последствия.
Лили его уже не услышала. Она от души грохнула дверью на последок, не пожалев осыпавшейся дорогой лепнины.
В тёмной ложе, куда едва долетали отсветы от сцены, мы с Велиаром остались одни.
И как-то меня очень быстро перестала волновать судьба Лили. Я поняла, что слишком на неё отвлеклась.
Мне бы сейчас самое время о своей задуматься. Потому что горячие и тяжёлые ладони инкуба остались на моих плечах.
Он не спешит – как не торопится пианист, занеся ладони над послушным инструментом прежде, чем в пустом пространстве тишины родятся первые звуки.
На моих плечах тяжесть рук инкуба – словно кандалы, с суровой неизбежностью приковывающие узника к его тюремной камере. Я могла бы встать и уйти прямо сейчас, меня ничего не держит, кроме тяжести этих рук – но я не шевелюсь и даже, кажется, перестаю дышать. Нет надёжней в мире тюрьмы, чем моё собственное сердце, в котором пустило корни запретное чувство.
А на сцене разворачивается подсвеченное софитами действо. Очевидно, близится кульминация.
Посреди сцены на круглом столике – один маленький предмет реквизита, который в своё время вызвал немало слухов и подогрел интерес к предстоящему спектаклю.
Новаторство оперы было не только в том, что в ней впервые открыто вывели на сцену инкубов в качестве действующих лиц. В театре еще и впервые в качестве реквизита будет задействовано новомодное оружие.
Револьвер.
Уже в первом действии он лежал на своём месте. А если оружие есть, оно непременно рано или поздно выстрелит. Режиссер-постановщик обещал нечто грандиозное и даже слегка опасное для зрителей. Опасность ещё больше щекотала нервы, все ждали в нетерпении.
И вот теперь накал страстей возвещал, что момент близится. Это чувствовали все – в дрожащем сопрано певицы, в отчаянных, изломанных движениях её рук. До моего слуха доносились слова арии. Они задели за живое, потому что слишком пересекались с тем, что происходило в моей душе.
Она пела о своей горькой судьбе, которая заставила влюбиться в инкуба. О неизлечимой болезни – инкумании. О том, что теперь без инкуба не может ни есть, ни спать, ни дышать. И думает только о том, как бы снова провести с ним ночь.
Но он жесток в ответ на её мольбы и отвечает только, что не вкушает одно и то же блюдо дважды – зачем, если вокруг так много непробованных?..
Ладонь на моём плече медленно, невозможно медленно движется от шеи к округлому краю, сбрасывая шаль на пол.
Другой рукой Велиар снимает мои очки, небрежно убирает куда-то. Хорошо, не разбивает по старой привычке. Не в силах обернуться, не в силах встретить его страсть лицом к лицу, я продолжаю сидеть напряжённым каменным изваянием, ожидая, что будет дальше.
Он совсем близко за моей спиной, но не произносит не слова. И я понятия не имею, о чём думает.
Впрочем, последнее становится чуть яснее, когда одним молниеносно-резким движением Велиар сдирает платье с моего правого плеча. Слышится треск ниток.
- Это было новое платье, - шепчу укоризненно. Сама начинаю задыхаться. Грудь ходит ходуном под лифом, я не могу контролировать дыхание.
- Я не заметил.
Становится обидно. Я так старалась, выбирала платье… а инкубу, наверное, важно только то, что под ним.
По обнажённой коже осторожно проходят кончики его пальцев. Будто пробуют на вкус. Едва ощутимо. Вцепляюсь пальцами в край сидения.
- Я думала, вы решили мне мстить.
- Я отомстил сам себе.
Так близко его хриплый шёпот в этой душной, мелькающей всполохами софитов темноте.
- Значит, то был не сон. Вы и правда приходили ночью...
- Я надеялся, во мне больше силы воли. Хотел разорвать это раз и навсегда. Разрубить мучительную связь одним ударом. Отказаться от моей маленькой строптивой добычи... к её несомненной радости. Но всё закончилось тем, что как жалкий слабак ночь за ночью приходил под твои окна пить жалкие крохи твоих девственных снов.
Почти касается губами шеи. Почти. С каждым словом его дыхание щекочет болезненно-ждущую кожу. Сглатываю комок в горле.
- Что изменилось?
- Решил, что есть только один способ избавиться от наваждения.
Становится больно. Где-то возле сердца. Такая тупая, ноющая боль. Сегодня ночью всё закончится. Так он решил. Он больше не хочет зависеть от меня. От этой жажды. Не хочет быть слабым.
Его пальцы на моей шее. Движутся вверх, ложатся на губы. Очерчивают контур, заставляя их приоткрыться.
- Нельзя… нас увидят.
Мой шёпот наполнен горечью. Всё, что угодно, лишь бы отсрочить неминуемое. Последний удар, которым он добьёт моё бедное сердце.
