Как раз ректор мне уже был и не нужен. Он мало что добавит к тому, что уже сделано. Скорее, напортит. Ведь, самый верный способ искоренить телесный недуг, по его глубокому убеждению, и не только его, как служителя церкви – очистить болящего от скверны греха.
Вот очистится болезный от неправильного поведения и тут же исцелится. Куда уж проще. Ну, а, если для очищения потребуется немножко больше времени, чем три-четыре дня, за которые болезнь возьмет на себя заботу о несчастном, это уже дело Божественного провидения. Нечего было гнаться за мирскими соблазнами. И справился бы. А то бы и вовсе не заболел.
– М-м-м… в другой раз. Неважно себя чувствую. Перемерзла, наверное. Уж очень холодно тут у вас. Больные не жалуются?
Спросила просто так. Не ожидая ответа. Но монахиня вдруг разговорилась.
– Они не жалуются. Они… умирают. Мы даже не успеваем иногда их исповедовать. Какая-то странная простуда. Она не проходит, а наоборот. Вчера вечером скончалась сестра Маурита, – девушка шмыгнула носом, – а заболела она за два дня до того. И у меня кроме нее никого нет. Никого. Совсем. Зачем Господь взял ее? Пресвятая дева Мария да простит меня.
Она отвернулась, устыдившись сказанного.
– Мне кажется, тебе пора бы отдохнуть, – я дотронулась до ее вздрагивающего плеча, – и… Бог тебя храни. Не провожай меня.
Я почему-то страшно устала, но поездка, несмотря на отказ от аудиенции с ректором, вовсе получилась не напрасной. Больше того, я и не надеялась на подобную удачу, как встреча с сеньором… лекарем-художником Леонардо.
– Так, что же вас привело сюда?
Он переодевался за ширмой, шелестя сбрасываемой одеждой.
– Я принесла лекарство.
Шелест прервался. Леонардо выглянул из-за укрытия:
– Простите, что?
– Вы не ослышались. Вот в этом…, – я покопалась в кармане симары, – …пузырьке снадобье, которое исцелит от болезни.
Сеньор тайный анатомист уперся взглядом в извлеченную бутылочку, до горлышка заполненную "сиропом" темно-медового отлива.
– Достаточно по ложечке в течении трех дней. Результат заметен уже через несколько часов – проходит кашель, спадает жар.
Леонардо дернулся было выскочить из закутка, но вовремя вспомнил о недостающих деталях одежды, заторопившись исправить ошибку и уговаривая меня не исчезнуть:
– Подождите…, я сейчас…, вот только… держите ее в руках, никуда не ставьте…, это опасно…
Наконец, он появился, натягивая перчатки:
– Можно взглянуть?
Я протянула ему пузырек.
Он и встряхивал его, и нюхал, и рассматривал со всех сторон, пока не соизволил обратить внимание на меня:
– Надеюсь, вы не хотите ввести меня в заблуждение?
– Она настояна на крови Франческо, моего мужа. Этого достаточно, чтобы развеять ваши сомнения? Я буду шутить с этим? И не смотрите на меня, будто я безумна. Кроме того…
Леонардо раздраженно прервал меня, на что я отнеслась с пониманием. Он не верил мне. Пока не верил.
– Н-но как? И… почему вы думаете, что это… исцелит?
– Проверено.
– Ваше Сиятельство, – он еще раз взболтнул настойку, – что здесь?
– О-о, и чего только нет. Но вы легко можете убедиться в правдивости моих слов. Там, – я подняла глаза к потолку, – в зале, почти все заражены. Поторопитесь. Ну…, а, потом, поговорим. А сейчас я должна идти.
Леонардо не сделал попытки остановить меня, и я беспрепятственно поднялась наверх.
Сегодня меня ждало еще одно неотложное дело. И весьма срочное.
Ладонь саднило.
Он обмотал руку полотенцем, что лишь частично спасло от кровотечения. Не учел погрешность. Боль болью, а потери крови желательно было бы избежать. И без этого туман в глазах.
Доменик не назвала час пробуждения. Предупредив только об одном – проснуться она должна без чьего-либо вмешательства. Иначе…
А что иначе?
Валерио скривился в усмешке – "иначе" ее ждет и без его помощи. Он факелом, хочет того или нет, сожжет этот дом вместе с хозяйкой. Организм, подвергшийся несусветной пытке в течение более чем длительного времени, не выдерживал. Более страшного наказания трудно придумать – вроде живешь, а, вроде, и нет. Осталась ровно одна цель – не дай Бог сомкнуть глаза.
Куда там инквизиторам с их причудами!
Чашка с кофе, качнувшись и не удержавшись, с глухим стуком свалилась под столик. Но Валерио, невидяще уставившийся прямо перед собой, одинаково равнодушным остался как к неверной траектории движения руки, невпопад опустившей чашку на столик, так и к ее падению.
Голову словно сдавило прессом.
…. инквизиторам… инквизиторам… инквизиторам…
Черные сутаны. Толпа перед помостом. Пылающая Корделия…
Так это же… он! Он Инквизитор! И не во сне. Нет. А тогда.
Очень давно.
– Призываю тебя – опомнись и покайся. И ты получишь прощение.
– Я не нуждаюсь в вашем прощении, и мне не в чем каяться.
– Не наше прощение. Прощение Господа. Образумься и покайся во имя Господа. И мы подумаем о снисхождении.
– Вы заблуждаетесь. Господь направил меня и дал мне силы воспротивиться злу.
– Так ты утверждаешь, грешница, что на тебе почиет Божья благодать?
– Да, святой отец.
