– Спросите у нее, почему ее платье было все в крови в ночь смерти графа? Я знаю, почему. Она выпила его кровь. А еще у нее есть колдовская настойка. Дьявольская. Которой она хотела меня отравить. Но Господь защитил меня, – карлик вдруг завизжал словно недорезанный поросенок, плюя в мою сторону, – ты ведьма! Ведьма!
Даже Главный инквизитор поморщился, не ожидая подобной злостной бури от столь мелкого создания.
– Есть ли у вас еще вопросы, святые отцы?
Судьи за нижней кафедрой переглянулись, и слово взял тот, что посередине, на протяжении двух часов допроса прятавший от меня глаза и уже вконец замусоливший четки:
– М-м-м…, Корделия…, вы упомянули, что вытащили свидетеля с того света. Что это значит?
Впервые ко мне обратились по имени, что не совсем понравилось главе нашего форума, не скрывшего сей факт и раздраженно напомнившего забывчивому коллеге, кто устанавливает здесь правила:
– Отец Чезарио, мы допрашиваем свидетеля.
Но ни он, ни я и не вспомнили о Великом инквизиторе, поймав друг друга взглядом.
Да так, что слова уже были и не нужны.
Обо мне будто забыли. За две недели томления в монастырской «каморке» лишь коротышка напоминал о себе пустым зубоскальством и, не в пример ему, молчаливая монахиня, исправно доставлявшая все ту же похлебку из непонятно каких овощей, протухших настолько, что определить вид продукта не было никакой возможности.
Зато времени подумать у меня было предостаточно.
Могла ли я избежать запутавшей меня паутины судебного дознания? Могла. И еще как могла. Для этого я не должна была родиться Корделией. Это как минимум.
Тогда бы не произошло всего того, что произошло.
Цепочка событий в моей жизни – болезнь матери, передача отцом бразд воспитания дочери в руки Агнесы, ниспосланные одно за другим Божественные откровения, подготовившие и направившие меня сюда, в Милан, единственный город в Ломбардии, захваченный чумой – выстраивалась таким образом, что я должна была следовать по этому пути. И никак не по другому.
Если бы не встреча отца с Франческо…
Если бы не найденный рецепт настойки…
Если бы не болезнь графа…
Если бы не излечение Баччелло и…
Много "если бы". В конце концов, я могла просто не высовываться из палаццо и спокойно пережить заразу.
Могла. Но тогда бы пол замка вымерло. Вместе с городом.
Нет. Я ни о чем не жалела. Пусть мое участие в спасении заболевших и тех, кто стоял в быстро продвигающейся очереди на печать смерти, и было каплей в море, но капля-то весомая.
Иначе не было бы просьбы Леонардо – лекаря, художника, устроителя празднеств и кто его знает, чем он еще занимается – раскрыть секрет лекарства.
Или тот мальчишка. С потухшей свечей. Я его все-таки разыскала. И не только его. Нашедших приют в палаццо.
Я будто сама себя оправдываю. Что ввязалась во все это. Не сидела бы сейчас в этом подвале с истерзанными ногами, ожидая еще худших мук.
Но, надо признаться, несмотря на то, что я знала, какой конец мне уготован, внутри все равно теплилась надежда на некое чудо, которое обязательно вызволит меня из беды.
Нет, не Чезарио. Мой судья и… Я не позволю ему вмешаться. Не хватало еще и ему примкнуть к судилищу. Только уже в качестве пособника ведьме.
Вспомнив его глаза, с холодной серо-голубой льдинкой, бесследно растаявшей в том, скрестившимся с моим, взгляде, я улыбнулась.
– Чего скалишься? И скажи, что ты не ведьма. Другая бы билась тут и выла о прощении. А эта…, – коротышка застрял у решетки, наблюдая за мной, – или ждешь, что нечистый и тут тебя выручит? Может, расскажешь, как ты с ним договорилась-то? На красоту твою польстился? Или ты на его?
Он весело рассмеялся собственной шутке.
– Может, покажешь, чему он тебя научил? Говорят, вы там, на шабаше, чего только не выделываете. Так как? А я тебе за это отдам свой суп. Он-то получше, чем твой. Не пожалеешь.
– Ты о чем?
Я насторожилась. Что это пришло ему в голову?
Вместо разъяснений смышленый брат иезуит загремел ключами и, замешкавшись у входа, с показной решительностью перешагнул порог.
Я отползла к стене, тут же промочившей на спине дерюжку, выданной мне здесь же, в монастыре.
– Ты что-то здесь потерял, братец?
– Да ладно тебе корчить тут из себя. Видел я уже таких, – он присел рядом на корточки, – чего жмешься-то?
Откинув капюшон, пригладил редкие волосенки, и со вздохом, словно утомившись уговаривать, ухватился за мои колени.
Я буквально потеряла дар речи от подобной наглости, уставившись на его нетерпеливо сжимающиеся пальчики-червячки.
Он же, пораскинув мыслишками, вероятно, принял заминку с моей стороны за согласие на соблазнение, и, оторвавшись от коленок, потянул сутану вверх.
Моему изумлению не было границ. И от не подкрепленной ничем самонадеянности коротышки, и от его нахрапистости, не допускающей возражения. Но в основном от того, что скрывалось под его сутаной.
Мне бы испугаться – как-никак некоторые детали мужского тела для меня до сих пор оставались загадкой – но под влиянием, видимо, вынужденно стремительного взросления я зашлась в таком хохоте, что даже забыла на время о саднящих ранах.
