– Два номера. Двадцать чеканок, или два мелких алана. Чем богат? – сдвинула она темные, но все же алеющие брови по кроям. При тусклом свете Риба была крайне странна. Её кожа была гладкой, и казалась вымытой, хотя от неё и пахло конюшней и неизбывным ароматом бадьяна. А что касалось ушей, то они были почти прозрачные, а в их широких долах, небольшие синеватые вены, сильно зияли через, будто натянутое полотно её салатовой кожи. Её кружевная рубашка, как и драпированные ворсистые льняные штаны, с подогнутыми под её рост сапогами, заставляли умилиться. Но гоблинка заметила, что он её не слушает, а только увлеченно рассматривает, и немедля прыснула.
– Ночью будешь обо мне грезить. Нынче мне твой ответ подавай, – она хотела топнуть, но покачнулась и начала западать с неустойчивого табурета. Джоалю хватило прыти и участия ухватить её за объемный стан, и поставить обратно, покуда её едва уловимые черные зрачки, выпучившись, увеличились, создав в синем пространстве, глубокое черное затемнение. Все содержимое черной котомки, вошло в пляс, и звон мелких склянок, стук по ним дерева, и казалось шелест, страниц книг, утихли столь же стремительно, как и сыграли свой скоропостижный концерт.
– Не трожь меня! – ощетинившись дыбом взметнувшихся волос, огрызнулась Риба, осклабив свои зубы, которые включая выпирающие клыки, были множественны, хоть и не так опасны. Сердито отпихнувшись, она ещё долго свирепо смотрела на него, покуда подошедший Гайт, миротворчески не внес предложение, так как знал суть короткой беседы между ними.
– Дать мадмуазели двадцать монет? – его удачно, вставленный вопрос разогнал чувство враждебности, и недомолвка у обоих растаяла.
– Да, пожалуй, – поправил съехавший убор ошалелый от почитай нападения за прямоту Джоаль, отходя от стойки, возвращаясь к ратникам. Когда все суммы были уплачены, а агатогоглазая девушка с осторожностью выдала в кряжистую четырёхпалую салатовую ладонь, два стертых у зубцов ключа, та посмотрела за когорту, которая в полной боевой амуниции ждала момента, когда смогут наконец отдохнуть, когда им за спину наведались местные солдаты, и отнюдь не с добрыми намереньями.
Они, минуя холл вошли без стука, и с откликами кольчуги и редких щитков брони оцепили бежевые от света стены, которые от низа шли обычными бревнами, с прокладкой пакли, а чем выше по побелки, тем ближе виднелись медальоны трофеев местного градоначальника, который щедро одаривал каждое здания города, своей добычей. И обозначили они своё присутствие, когда в тусклом освещении затухающих огарков свеч, срубленную скуластую голову кентавра являющимся первой из многих голову идущих под боком на крутую лестницу, гулко задел один из солдат который заходил за спину Моза.
Когда мечи солдат с мелким лязгом были обличены из ножен, и направленны на сонмище, только Риба сохраняла ледяное спокойствие, безучастно смотря на них. Но ненадолго. Почти враз, за её длинные уши ухватилась давеча обиженная девушка эльф, и насилу прижала ту к стойке, подсушенной годами древесины с широкими колеями на рельефе, отчего та вмиг стала темнее, своего обычного оттенка переливаясь матово-бутылочный цвет отекшего лица.
Каждый из прибывших солдат из оцепления, был в черном облачении котт, облепленных шитыми мелкими квадратиками задубленной кожи. Их каркасные кованные шлемы были впритык, и видны через них были лишь глаза, так, как рот у них был скрыт черной куфией. Они спускали по спинам синие плащи, а последнего вошедшего через парадный сложенный из мелких дощечек свод, украшал алый оттенок, подшитый изнутри мантии. Он отчего-то снял шлем, чем немного расслабил всех (кроме Рибы) так как был человеком, не вызывающим опаску или острую антипатию. Длинноватые темные волосы на пробор, но при этом с правильными чертами лица, с небольшим шрамом на щеке, с двухдневной щетиной, предстали их взору в полутени.
Пока он оценивающе обмерял всех своими темно-зеленоватыми зоркими глазами, то заметил меленькую прижатую бестию, что, скалясь и шипев, упорно вырывалась из хватки, и впивалась своими ногтями в тонкую кожу эльфийки, отчего та пунцовела и стискивала острые зубы, но неотступно не отпускала. Иногда маленькая обида сильнее нестерпимой боли.
– Эй, Туина! Отпусти её. Преждевременно, ещё самосудом заниматься, – спокойно произнес человек ненапряженным баритоном, отчего стоявшая за стойкой хоть и опешила, но все же повиновалась. Вырвавшиеся с горевшими ушами Риба, навернув подставку, спрыгнула с гулко вдарившего в половицы табурета, и бойко сбросив сумку с мечом, полезла во внутренний карман под жилеткой, и уже скоро готовила короткий гравированный по лезвию кинжал, вознамерившись поиграться с лицом обидчицы.
– Сударыня? – опять спокойно, и будто позабыв о взятых в кольцо пришельцев, вкрадчиво обратился десятник, к остервеневшей гоблинке, и только со второй попытки она поняла, что вопрос к ней, – Маленькая мисс?
