– Дезертира надлежит обезглавить, за столь низменное предательство, – окончательно вставая со своего пригретого места, ядовито отозвался хмурый как туча Калиб.
Все прочие выжидательное немотствовали, а раболепно челобитствующий Гайт не поднимался, ревностно вдавливая иглы в пересмешку с гнилушками коры выстеленных на мозглой земле себе в лоб. Гоблинка спрыгнула с заваленного вытянутого мшистого бревна, обрамлённого соблазняющими её нутро трутовиками, и осторожно обошла ветки, оставив их наедине с журьбой. Она опасалась гнева хозяина, но тревожить приватную канитель оруженосца, и его сира, она тоже не намеривалась.
Она плутовато подкралась к Мозу и Коубу, избегая пересечения взглядов с хозяином, который полностью невозмутимый внешне досужее жевал вяленый окорок. Присев и сложив под себя короткие ноги, она кротко дернула за рукав рубахи звякнувшего кольчугой Коуба и сделала обольщающую улыбчивую мину, и тот без каких-либо задержек, достал ей небольшую плошку, и сбыл туда порцию горячего варева сочного бульона, с разваренным мясом. Когда ей дали жалкий ломтик хлеба, она почтенно кивнула, чуть не расплескав все густое содержимое миски, змеившейся дымком, упоенным пряностями, на свои изрядно испачканные кровью и смолой льняные штаны.
– Что надлежит выделывать стоящему оруженосцу? – почти без надменности в тоне, произнес искоса косившийся Джоаль, не подымая Гайта, что резал себе лицо новой порцией иголок и пупыристых веток еле, выпирающих из цапучей к нему земли.
– Беспрекословно служить своего господину, – приподнялся он, чтобы его ввалившиеся щеки, прикрашенные в грязи, да редких следах выцветших игл были видны, как и понимание на осевшем лице.
– И? – продолжил тот, не смягчаясь в корящих интонациях и унизительной патетике.
Поразмыслив под стук собственных зубов, и скривив не находящее себе место лицо, он искал в памяти самое важное, и враз уразумел.
– Всегда держать под рукой меч, сира! – спохватившись, озарился его лик увещеванный многими ссадинами, улыбкой, и спавшей на него проницательностью.
– Так и… – просто сделал явный эзотерический обиняк Джоаль, разведя руки и вопрошающе задрав темные брови.
Опальный Гайт лихорадочно озираясь по сторонам чувствуя покрывающий согбенную спину холодный пот и озноб, припомнил, где оставил меч, и бездумно вскочив, ветром сдутый унесся обратно к месту сечи. Виконт хотел его окликать, но подоспевший Калиб дал ему консультацию по острастке, нависая как вездесущий судья, укрывающийся ощетинившимися колючками ветвей осуждающего проступок бора.
– Для исправления своего проступка, ему следует дать полную отдачу в своих промыслах обеления, – Приняв совет, проглотивший зов Джоаль, муторно развернулся и, привстав и в уставном порядке справился с бывшего сотника.
– Как там твои люди? Мы можем бросить в наши рты, нечто съестное, или для начала надобно прервать жизни, ещё нескольким сказочным тварям?
Калиб оценил юмор, который нечасто использовал сам, и утвердительно кивнув, растянув свинцовые черты лица в несвойственной ухмылке исказившей и рубец на скуле, и потянул его пригласительном жестом за собой к огниву и зачавшейся трапезе.
Доподлинно неведомо, сколько времени потребовалось Гайту, дабы перекувырнуть коченеющую уже тленно смердевшую тушу мертвого зверя с раззявленной вдоль мордой, тянувшую, на семь оруженосцев с помощью подвернувшегося рычага наиболее крепкого шершавого бревна, воткнув все оставшиеся отголоски стрел глубоко по хребту сизой спины в землю. Но когда он в преддверьях сумерек, насилу снося подкашивающую поджилки, выступившие по лицу жилы, и всеобъемлющую вонь каперсов с уже зачавшейся гнилью, ухватился, за обмотанный кожей черен, стараясь вытянуть скрывшийся дол меча, что ревниво ушел по самую крестовину, он почувствовал, что удача все же не на его стороне. Клинок настолько увяз в жилистой плоти, что даже не шевелился, а звук хлюпанья тормошенных в нутре прервавших движения кишок и то и дело, обороняющееся вызволяющие пахучие “ароматы” разлагающейся плоти с мутной желтоватой кровью из лопнувшего струпа окоченевшего тела, то и дело заставлял его содрогаться и ощутить приспевшие рвотные позывы. Которые и так неотвязно, зрели в нем, от всеобщих ополчившихся терпких миазмов, и ненасытных копошащихся мух, облепивших открытые раны павших хищников, на которых уже позарились мелкие падальщики, коих он чудом распугал своей персоной. Он, задержав дыхание, уперся в крепкие ребра ногой, и слыша битья по вискам молотков, тянул изо всех сил, но тот зацепился полотном между хребтом и ребрами, и застрял насмерть.
