Марко и Каталина сидели со мной на скамейке напротив церкви и покуривали марихуану, как вдруг я взглянула на сестру и бросила ей: «Нора, думаю, если кому и надо уехать отсюда, так это тебе». «Лея, да ты жёстче плуга», – сказала мне Каталина, а Марко повторил: «С тобой происходит такое, Лея, потому что ты мало плачешь». Хотя дело в том, что я во всём люблю ясность, поэтому, если Нора мало чего понимает в жизни, ей гораздо проще, когда я преподношу всё в разжёванном виде. «Нора, – продолжила я, – папы больше нет, он не вернётся, и когда сегодня утром он пообещал тебе спеть по возвращении – мой отец пел ей:
Я на секунду умолкаю, и сеньор опережает меня словами: «Да, те, кто уходит, остаются». Спасибо, сеньор, но мне пока не нужны эти ваши слова. И он опускает глаза, а я продолжаю.
У Хавьера походка рослого человека, и он всегда тратит много времени на то, что делает. А я, напротив, всюду хожу очень быстро. Когда я была маленькой, односельчане, завидев меня, говорили: «Вот и летучая газель! Летучая газель!», поскольку я была непоседой. По пути к дому Каталины я мчалась по дорожкам, ибо окружающая зелень выглядит приятнее, когда бежишь. И нередко возвращалась домой с исцарапанными ногами, поэтому мать вела меня в ванную, мыла, а потом промывала ранки перекисью водорода. Я молча терпела боль, ведь мама заботилась обо мне ласково и не спеша. Понятно ли вам, что из двух её дочерей я любимая, здоровая, у меня есть будущее. Так что моя мать во время этих процедур обращалась со мной, как с фарфоровой вазой, рассказывая мне о цветах, которые, как ей представлялось, растут в лесу, куда нам запрещено ходить. Она говорила мне, что лилейники растут медленно, будучи такими же ленивыми, как улитки, и что королевские серьги – это цветы, которые всегда смотрят в землю, спрашивая себя, почему их стебель удлиняется и отдаляет их от земли. Я с изумлением заметила, что мать говорит или что-нибудь делает в замедленном темпе. И такой же ритм я обнаружила в походке Хавьера. Или когда он работает по дереву – он с раннего детства занимается этим. Отец Хавьера, который не был его биологическим отцом, а теперь якобы превратился в козу, обучил мальчика резьбе по дереву. И теперь он делает такие изящные канты по краям столов и украшает мебель бесконечными вензелями, на которые у него уходит много дней. В домике Хавьера – самая красивая мебель в посёлке, все так считают. Иногда я наблюдаю, как он занимается резьбой с таким терпением, какого у меня никогда не бывает. И тогда мои эмоции вырываются наружу, сеньор, точно так же, как когда я слышу песню, в которой говорится:
Сеньор, в нашей деревне люди умирают крайне редко. Вот почему я не разбираюсь в трауре и ничего не знаю о людях, которые уходят из жизни. Когда кто-то умирает, Антон звонит в колокола не вовремя, чтобы мы все узнали, что человек, который находился при смерти, уже преставился. Затем Антон возглашает это с церковного амвона. Здешняя церковь не такая привлекательная, как в Большом Посёлке. Там она огромная и красивая, так что, даже если ты ни во что не веришь, в ней всё равно приятно побывать – она вызывает волнение, а от нашей, маленькой и мрачной, как лес, хочется держаться подальше. Когда здесь кто-нибудь умирает, мы, всегда одни и те же, приходим в церковь и оплакиваем усопшего, и лишь изредка откуда-то приезжает кто-либо из его родственников. В нашем посёлке уже три года, со дня кончины Химены, могильщиком служит Марко, и он же отвечает за поиск подходящего места для погребения, потому что, хотя тут и редко кто умирает, сеньор, но у нас уже похоронено много покойников. А Хавьер обеспечивает их гробами. И ещё одна вещь, за которую также отвечает Марко, – это именное захоронение. Я не знаю, кто придумал такое название, но уверена, что оно – самое нелепое из всех слышанных мною, потому что как раз в том месте и отсутствуют имена усопших.
