Мы молча дошли до дома, прежде принадлежавшего Химене, и я встала напротив надписи, пока женщина искала ключи от двери. «Здесь мы всегда оставляем двери открытыми, чтобы потом не искать ключи», – сказала я. Она промолчала и оставила меня одну на кухне, такой белой, что находиться в ней было неприятно. По полу вдоль стен были расставлены картины с изображениями корзин с фруктами и свежими овощами, натюрмортами и со сценками в трактирах со скудной пищей, сеньор. «Это твои?» – поинтересовалась я, имея в виду картины. Она крикнула из другой комнаты: «Да!», и я сказала, что мне больше всего нравится та, с лаймами в плетёной корзине. «И какое же совпадение, – добавила я, – моя мать пахнет именно этим фруктом». Я почувствовала лёгкую горечь, сеньор, поскольку убедилась в тот момент, что раньше, при жизни Химены, ни разу не была в её доме. Мне неизвестно, как моя бабушка украшала своё жилище и какие картины висели на его стенах. Я слегка, немного ощутила, что жизнь начинает идти своим чередом. Всё равно вам этого не понять, но Большая Лея выросла в этом доме, и теперь ничего не осталось от того пола, по которому ступала моя мать и который так много лет служил Химене. Мои глаза, сеньор, ох, мои глаза стали деревенскими, как только женщина вернулась на кухню с сыном на руках. «Держи ребёнка на коротком поводке, не то, если он отправится в лес, уже не вернётся», – предупредила я её. Сеньор, я удивилась, поскольку глаза у этой женщины тоже были странные, такие же недоверчивые, как мои, хотя прежде я ни разу не встречала столь недоверчивого взгляда, как у меня. Представляете, я даже немного испугалась и сказала: «Не смотри на меня так». «Это ты намалевала слово на нашем доме, верно?» – спросила она. Я отрицательно покачала головой. Покачала головой отрицательно тысячу раз. Потому что, сеньор, я почувствовала стыд. Мне стало совестно. И это при том, что обычно мои поступки меня не смущают. «Не ври мне, это написала ты». Я оставила на столе коробку с продуктами и вышла, не прикрыв дверь, а вместо дороги перед собой снова увидела скачущего жеребёнка, прыгающих кроликов и стадо косуль. Все они двигались в одном направлении.
После всего этого, сеньор, в самый разгар июня, внезапно выпал снег, который вынудил нас провести дома целых шесть дней. Вы представляете, каким был снегопад, если из моих окон я могла наблюдать побелевший, белый-белый лес. Так что в те снежные дни все мы, три женщины, сидели дома: мои сестра, мать и я. Проводили вечера за игрой, состоявшей в отгадывании названий растений, поскольку именно этим развлекались наши мать и отец до того, как он упал с откоса. Мать произносила «Камелия», а я отвечала «Рододендрон», она: «Асекия», а я: «Азалия», а она: «Дафна», я: «Гвинейская радость», она: «Петуния», и тогда я сказала: «Давай лучше поиграем в деревья, мама, цветы мне наскучили». Она начинала: «Берёза», а я: «Орешник», она: «Остролист», а я: «Каштан», она: «Горчица», а я: «Вяз», она: «Нам пора остановиться, Лея, Нора обмаралась».
Послеобеденное время давалось мне с трудом – четыре часа пополудни казались одиннадцатью вечера, а одиннадцать часов – четырьмя. У меня состоялись откровенные разговоры с Норой. Я сказала ей: похоже, мои чувства к Хавьеру не вызвали взаимности, а животные, проносившиеся у меня в голове при виде светловолосой женщины, скакали не из-за любви, как в случае с Каталиной, а мчались за чем-то ещё, чего я пока не знаю. Моя сестра, ограниченная во всём и напоминающая дикое животное, взглянула на меня и пустила слюни, так как со дня гибели нашего отца она не закрывает рта. Вы когда-нибудь пытались закрыть рот, который не желает закрываться? Ну, это вполне бесполезное занятие.
