Иное мне неведомо полностью

«Вода всё смоет, кроме дурного слова», – сказала Каталина сквозь зубы, но громко, чтобы женщина могла её услышать. А я ей, не сводя глаз с блондинки: «Заткнись, хромая, ты понятия ни о чём не имеешь». Женщина вышла с ребёнком на руках. «Смотри-ка, смотри, смотри, как она держит ребёнка, как ей только не стыдно». «Заткнись, Каталина!» А Хавьер улыбнулся женщине и сказал: «Доброе утро, ну и снежок выпал», так у нас принято говорить, когда на посёлок обрушивается непогода. Женщина изобразила улыбку, а я, сеньор, со слегка недоверчивым взглядом, поскольку гнева иногда избежать не удаётся, подошла к ней и высказала: «Это ты намалевала мне слово грубиянка». А она взглянула на меня очень серьёзно, слишком серьёзно, сеньор, и спросила: «Тебя зовут Лея, не так ли?» У меня не дрогнул ни один мускул. «В следующий раз, когда ты надумаешь оставить мне что-нибудь у порога, сначала позвони, ведь являться в чужой дом без приглашения очень невежливо», – сказала она и добавила: «Ты мне позволишь?», – дав понять, что хочет пройти именно через то место, где я стояла. Меня могло бы охватить чувство вины или ярости, поскольку она увидела там кучу дохлых зайцев, но вместо этого я опять ощутила жжение в животе. Потому что в тоне женщины, в её жестах и в манере двигаться, то есть во всём, что она делала, я не заметила, что она способна написать слово грубиянка, сеньор. Впрочем, не могу вам точно сказать, что заставило меня убедиться в том, что она не стала бы марать руки ради такой надписи на стене моего дома.

Когда блондинка почти поравнялась с церковью, Каталина позвонила в дверь, и вышел Мигель. Я заметила, как он на неё смотрит, и правда, сеньор, Мигелю явно нравилась Каталина. Ведь видно же, сеньор, сразу видно, когда взрослому мужчине по душе девятнадцатилетняя девушка. Не знаю, каково ваше мнение, но должна признаться, что у меня от этого еще сильнее выворачивает желудок. Я заметила, как он уставился на неё, и догадалась, что он мечтает снять с неё трусики. Недолго думая и не стесняясь, я подошла к нему, прежде чем они вдвоём удалились, и сказала, слегка подражая обращению его жены ко мне, манере говорить так непринуждённо, так по-городски: «Тебя зовут Мигель, не так ли? Ты собираешься научить её сыроделию, да?» Он кивнул и, кажется, что-то мне сказал, но, если честно, сеньор, я не помню. «Надеюсь, когда тебе опостылят твои сыры, ты не начнёшь разводить свиней, потому что мы их здесь закалываем». Он хотел спросить меня, что я имею в виду, но тут начала громко лаять соседская собака, как я её и учила. У меня не осталось времени предостеречь его, чтобы он не смел ни прикасаться к Каталине, ни кружить ей голову, ни причинять ей вреда. Я взяла Хавьера за руку и сказала: «Пойдём, кажется, Нора обгадилась».

И мы, взявшись за руки, прошли мимо места, где односельчане всё ещё праздновали свадьбу. Отец Каталины пел там какая красивая моя девочка, какая хорошенькая, когда спит, и я сбавила шаг, но Хавьер слегка потянул меня за собой, как бы напоминая, что мне нужно срочно идти домой, ведь собака всё ещё лает. Однако я остановилась, чтобы послушать отца Каталины, удивлённая странностью происходящего. Возможно, вам этого не понять, сеньор, поскольку я не знаю, о чём вы думаете, но странно было видеть отца Каталины счастливым. И мне вспомнилась фраза Эстебана: всякий влюблённый – солдат. Таким был и сам отец Каталины – солдатом войны с мёртвой любимой, неспособным позаботиться даже о своей драгоценной девочке, потому что, сеньор, он не мог, не смог, не чувствовал в себе этой способности. Не подумайте, что я оправдываю плохое обращение с дочкой, напротив, я осуждаю его.