И ведь именно несчастье, сеньор, вернуло Каталине её слёзы. Потому что почти в самом конце июля Эстебан, который ещё в день случившегося с моим отцом прострелил себе ногу, однажды, возвращаясь под вечер с пастбища с вечно серьёзным выражением лица, ощутил, что его бешеное сердцебиение вдруг прекратилось. И, вцепившись в левую руку с криком «ой, ой, ой», он рухнул с широко открытыми глазами на свой половик. А Мигель, возвращавшийся домой с сыроварни вместе с бойкой Каталиной, увидев его, бросился на помощь Эстебану и пытался успокоить: «Не волнуйся, врач сейчас прибудет». Но Каталина, зарыдав, сказала: «Врач появляется здесь только по пятницам, а сегодня вторник». Тогда Мигель, сильно расстроившись – наверное, он подумал: «И что занесло меня в эту глухомань?» – пошёл за машиной. А Эстебан, ещё способный говорить, произнёс: «Я боюсь, боюсь, боюсь», потому что, несмотря на все несчастья, жить ему хотелось. И Каталина, которая так любит разные горести, всю дорогу до ближайшей больницы повторяла «боже мой, боже мой, за что нам такое наказание, о боже, боже, нашему миру пришёл конец».
Они оставили Эстебана в больнице, а в деревне, узнав эту новость, начали готовиться к его кончине. Хавьер потратил несколько ночей, отделывая резьбой добротный гроб; Антон распорядился установить плиту рядом с надгробиями сына и жены Эстебана и выгравировать на нём: Эстебан,
А Каталина на самом деле плакала при нас в баре не только из-за испуга, вызванного у всех случаем с Эстебаном. Она лила слёзы ещё и потому, что поведала нам: когда они с Мигелем отвезли Эстебана в больницу, то от плача, печали, отчаяния она потянулась прямиком к лицу Мигеля и дерзко поцеловала его взасос. А он, хотя и помышлял только о том, как бы раздеть Каталину, забивал ей голову всякими красивыми словами и смотрел на неё сладострастными глазами, рассказывая о своей сыроварне, вдруг отстранился и изобразил из себя порядочного мужчину, женатого отца ребёнка.
