– А теперь, – сказал ей Жора, – можно вас запечатлеть? Как говорится, не для протокола.
Он вынул из кармана фотоаппарат. Балиев чуть придвинулся к Марусе. Официант с дымящимся подносом замер в нескольких шагах.
Зачем им фотография понадобилась, думала Маруся. В качестве улики? В доказательство успешно проведенной операции? Зачем? И ехать ли мне в это чертово посольство?.. Надо бы поехать. Просто ради интереса…
Муся ехала "Амтраком" в шесть утра. За окнами мелькали реки, горы, перелески – все как будто нарисованное. Утренний пейзаж в оконной раме. Не природа, думала Маруся, а какая-то цивилизация…
Затем она гуляла час по Вашингтону. Ничего особенного. Если что и бросилось в глаза, так это множество строительных лесов.
Посольский особняк едва виднелся среди зелени. Казалось, что ограда лишь поддерживает ветки. Прутья были крашеные, толстые, с шипами.
Муся постояла возле запертых дверей, нажала кнопку.
Вестибюль, на противоположной стенке – герб, телеустройство…
– Ждите!
Кресло, стол, журналы "Огонек", знакомые портреты, бархатные шторы, холодильник…
Ждать пришлось недолго. Вышли трое. Жора, сам Балиев и еще довольно гнусный тип в очках. (Лицо, как бельевая пуговица, вспоминала Муся.) Далее – минуты три бессмысленных формальностей:
– Устали? Как доехали? Хотите пепси-колы?
После этого Балиев ей сказал:
– Знакомьтесь – Кокорев Гордей Борисович.
– Мы так его и называем – КГБ, – добавил Жора.
Кокорев прервал его довольно строгим жестом:
– Я прошу внимания. Давайте подытожим факты. Некая Мария Татарович покидает родину. Затем Мария Татарович, видите ли, просится обратно. Создается ощущение, как будто родина для некоторых – это переменная величина. Хочу – уеду, передумаю – вернусь. Как будто дело происходит в гастрономе или же на рынке. Между тем совершено, я извиняюсь, гнусное предательство. А значит, надо искупить свою вину. И уж затем, гражданка Татарович, будет решено, пускать ли вас обратно. Или не пускать. Но и тогда решение потребует, учтите, безграничного мягкосердечия. А ведь и у социалистического гуманизма есть пределы.
– Есть, – уверенно поддакнул Жора. Наступила пауза. Гудели кондиционеры. Холодильник то и дело начинал вибрировать.
Маруся неуверенно спросила:
– Что же вы мне посоветуете?
Кокорев помедлил и затем сказал:
– А вы, Мария Федоровна, напишите.
– Что?
– Статью, заметку, что-то в этом роде.
– Я? О чем?
– Да обо всем. Детально изложите все, как было. Как вы жили без забот и огорчений. Как на вас подействовали речи Цехновицера. И как потом вы совершили ложный шаг. И как теперь раскаиваетесь… Ясно?.. Поделитесь мыслями…
– Откуда?
– Что – откуда?
– Мысли.
– Мыслей я подкину, – вставил Жора.
– Мысли не проблема, – согласился Кокорев.
Балиев неожиданно заметил:
– У одних есть мысли. У других – единомышленники…
– Хорошо, – сказала Муся, – ну, положим, я все это изложу. И что же дальше?
– Дальше мы все это напечатаем. Ваш случай будет для кого-нибудь уроком.
– Кто же это напечатает? – спросила Муся.
– Кто угодно. С нашей-то рекомендацией!.. Да хоть "Литературная газета".
– Или "Нью-Йорк Тайме", – добавил Жора.
– Я ведь и писать-то не умею.
– Как умеете. Ведь это не стихи. Здесь основное – факты. Если надо, мы подредактируем.
– Послушай, мать, – кривлялся Жора, – соглашайся, не томи.
– Я попрошу Довлатова, – сказала Муся.
Кокорев переспросил:
– Кого?
– Вы что, Довлатова не знаете? Он пишет, как Тургенев, даже лучше.
– Ну, если как Тургенев, этого вполне достаточно, – сказал Балиев.
– Действуйте, – напутствовал Марусю Кокорев.
– Попробую…
В баре оставались – мы, какой-то пьяный с фокстерьером и задумчивая черная девица. А может, чуть живая от наркотиков.
Маруся вдруг сказала:
– Угости ее шампанским. Я спросил:
– Желаете шампанского?
Девица удивленно посмотрела на меня. Ведь я был не один. Затем она решительно и грубо повернулась к нам спиной.
Мой странный жест ей, видно, не понравился. Она даже проверила – на месте ли ее коричневая сумочка.
– Чего это она? – спросила Муся.
– Ты не в Ленинграде, – говорю.
Мы вышли на сырую улицу, под дождь. Автомашины проносились мимо наподобие подводных лодок.
Стало холодно. Такси мне удалось поймать лишь возле синагоги. Дряхлый "чекер" был наполнен запахом сырой одежды.
Я спросил:
– Ты что, действительно решила ехать?
– Я бы не задумываясь села и поехала. Но только сразу же. Без всяких этих дурацких разговоров.
– Как насчет статьи?
– Естественно, никак. Я матери пишу раз в год, и то с ошибками. Вот если бы ты мне помог.
– Еще чего?! Зачем мне лишняя ответственность? А вдруг тебя посадят?
– Ну и пусть, – сказала Муся.
И придвинулась ко мне. Я говорю ей:
– Руки, между прочим, убери.
– Подумаешь!
– В такси любовью заниматься – это, извини, не для меня.
– Тем более, – вмешался наш шофер, – что я секу по-русски.
– Господи! Какие все сознательные! – закричала Муся, отодвинувшись.
И тут я замечаю на коленях у шофера русскую газету. Механически читаю заголовки: "Подожжен ливийский танкер"… "Встреча Шульца с лидерами антисандинистов"… "На чемпионате мира по футболу"… "Предстоящие гастроли Бронислава Разудалова"…
