— Потертости проходят через четыре-пять дней, — сказал ему Сенеди негромко.
Только о горячей ванне он и думал весь долгий путь до переднего холла. Горячая ванна, на добрый час. Мягкое и неподвижное кресло. Помокнуть в воде, а потом читать — лучшего способа провести остаток дня не придумаешь: сидеть на солнышке, думать только о своих делах, избегать айчжиин и атлетических упражнений. Он прохромал по длинному холлу и начал подниматься по лестнице на свой этаж, в своем темпе.
Внизу простучали по каменному полу быстрые шаги. Он оглянулся, мгновенно насторожившись — так ли уж безопасно здесь, в переходах замка? и увидел, что к лестнице подходит Чжейго, полная энергии и нетерпения.
— Брен-чжи! — окликнула она его. — Что это с вами?
Заметила хромоту. И волосы наверняка выбились из косички, а на пальто — пыль, шерсть и пена.
— Все нормально, нади-чжи. Хороший был полет?
— Долгий, — ответила она и догнала его, перешагивая через две ступеньки; человеку такие шаги дались бы с трудом. — Вы что, упали, Брен-чжи? Неужели вы свалились с…
— Нет-нет, это просто потертости. Самые обыденные и прозаические.
Он сделал над собой решительное усилие, чтобы, не хромая, пройти остаток пути по лестнице и дальше по коридору вместе с Чжейго… при условии, что ее привлекает запах пота и шерсти метчейти. От Чжейго пахло цветами, довольно приятно. Он никогда не замечал этого раньше; и где-то на втором плане промелькнуло смущение — «потеть невежливо», эта информация передавалась потихоньку от пайдхи к пайдхи. Разогретое человеческое тело пахнет иначе, а среди атеви «иначе» — нехорошо, когда речь идет о личной гигиене; администрация вколачивала эту мысль в головы младших администраторов. Поэтому Брен старался — по мере возможности незаметно держаться подальше от Чжейго, радовался, что она идет сзади, мечтал улучить момент и выкупаться до делового разговора и жалел, что ее не было здесь ночью.
— А где Банитчи? Вы не знаете? Я не видел его со вчерашнего вечера.
— Полчаса назад был в аэропорту, — ответила Чжейго. — Говорил с какими-то людьми с телевидения. По-моему, они направляются сюда.
— Зачем?
— Не знаю, нади. Они прибыли тем же рейсом, что и я. Это может иметь какое-то касательство к попытке покушения. Они не говорили.
Не мое дело, решил Брен. Банитчи решит его, как он умеет, без лишнего шума, может быть, отправит обратно первым же рейсом.
— Здесь никаких новых сложностей?
— Только с Банитчи.
— Как это?
— Он мною недоволен. Я, кажется, сделал или сказал что-то, нади-чжи, сам не знаю что.
— Не очень приятное дело рассказывать человеку, как его ассоциат опозорился. Дайте ему время, нанд' пайдхи. Некоторые вещи не в нашей власти.
— Это я понимаю, — сказал он — и сделал вывод, что ничего не понимает: прошлой ночью, забыв обо всем, до того зациклился на своих бедах, что даже не подумал о беспокойствах Банитчи. Тут засветилось неясное еще предположение: вчера вечером Банитчи от меня чего-то добивался, я не понял, он ничего не добился, и мы расстались, недовольные друг другом. — Думаю, я был очень груб вчера вечером, нади. Хоть и не следовало. Я перестал делать свою работу. Думаю, он прав, что сердится на меня. Надеюсь, вы сумеете ему это объяснить.
— А вы и не должны делать никакой «работы» для него. Это мы делаем работу для вас. И я сильно сомневаюсь, что он обиделся. Если он позволил вам увидеть свое расстройство, считайте это комплиментом для себя.
Необычный подход. Какая-то часть его мозга кинулась ворошить память, перебирая старые заметки. Другая же часть отправилась на каникулы, гадая: неужели все-таки я нравлюсь Банитчи?
А благоразумная, будничная часть сознания велела остальным двум частям заняться делом и перестать наконец дожидаться человеческой реакции от атевийских мозгов. Чжейго имела в виду именно и только то, что сказала. Точка. Абзац. Банитчи опустил передо мной свой щит, Банитчи психовал из-за паршивых дел, но ни Банитчи, ни Чжейго не собирались вдруг, только потому, что оказались заперты в одной клетке с изнывающим землянином, впадать в человеческие сантименты. Чувства — не инфекционная болезнь, они не передаются, и наверное, я сам до чертиков злил Банитчи, который не менее трудолюбиво пытался подбрасывать мне ключики, а я их упорно не воспринимал. В качестве компаньона за ужином я был очень унылой заменой Чжейго, которая уехала объяснять Гильдии, почему кому-то захотелось убить пайдхи; и, возможно, к концу ужина Банитчи начал лучше понимать своего незадачливого коллегу…
Они остановились у двери. Брен полез в карман за ключом, но Чжейго уже сама отперла замок и впустила его в приемную.
— Вы так мрачны, — сказала она, оглянувшись на него. — Почему, нанд' пайдхи?
— Из-за вчерашнего вечера. Мы с ним наговорили всякого — и я теперь чувствую себя виноватым. Мне хотелось бы сказать ему, что я сожалею. Если бы вы могли ему передать…
— «Сказать» и «сделать» — даже не братья, — ответила Чжейго пословицей. Закрыла дверь, сунула ключ в карман и вынула из-под мышки кожаную папку. — Вот это вас подбодрит. Я привезла вашу почту.
