Делаю глоток из кружки и, осторожно поставив ее на пол рядом с кроватью, быстро, чтобы не передумать, отправляю ему сообщение.
Короткое и так и не кидая заявку, не думая о том, что открыл сообщения потому, что ждет чего-то от меня.
Пускай сам, если хочет.
Мое глубокомысленное «на многое» сиротливо болтается непрочитанным на абсолютно пустом белом фоне. Болтается всего песню или две, что я успел прослушать и которыми так удобно отмеривать время.
Его ответ, такой же короткий, заставляет меня и улыбнуться, и шмыгнуть носом одновременно.
Кажется, это и вызов, и подначка. Это разрешение на какие-то действия или, может, вполне конкретный намек?
На что же только?
«Так удиви меня», и до самого утра больше ничего. До самого, хотя я пишу ему еще и еще. Так и не показывается больше в онлайне.
До семи не сплю.
Выбираюсь все-таки покурить в форточку и, в потемках еще, разбираю силуэты двух не сильно-то ровно идущих девушек. От нечего делать разглядываю их и с тоской думаю, что у той, что светленькая, плечи шире моих. Плаваньем она, что ли, занимается? Пальто, накинутое поверх длинного, прикрывающего коленки платья, совершенно не сидит. Или это пуховик? Или какая, к хренам, разница вообще?
Тяжка, одна, две… А в голове все вертится это странное «удиви меня». Девчонки уже скрываются за поворотом, а я все пялюсь на пустую вытоптанную дорожку.
Удивить, говоришь?
Бычок летит на улицу, а я падаю на кровать и, заложив руки за голову, пялюсь в потолок.
Удивить?
***
Заношу руку, чтобы, проигнорировав звонок, просто постучать о наличник. Отчего-то доводчик на подъездной, недавно установленной и по всем правилам оснащенной домофоном двери сломался, и мне не пришлось набирать номер квартиры. Уж не знаю, отсрочка это перед сокрушительным провалом или само провидение затаилось и выжидает, что же из всего этого выйдет.
Что из меня вышло.
Жмурюсь. Сжимаю губы так, что больно, и стучу еще раз.
Замерз, щеки и веки щиплет. Курить хочется адски. Сбежать – тоже.
Сбежать, но проклятое «удиви меня», загнавшее меня в этот злоебучий, не самый чистый подъезд, сильнее всего.
Удивить?
Открой дверь – и ты охуеть как удивишься. Зуб даю, да еще и любимые кеды в довесок.
Сердце в груди грохочет. Сейчас не откроет – и я позорно свалю курить, а после и вовсе, чувствую, сбегу. Совсем.
Но нет.
Смазанный звук шагов. Резво отступаю в сторону, чтобы через маленький глазок не разглядеть, и жду.
Жду, напрягшись так сильно, что чувствую, как спина мокнет.
Давай уже.
Пока я тут не умер.
Поворот ключа, шаг вперед, и первым вырывается клуб сигаретного дыма. После уже высовывается самопровозглашенный господин, который состоит в клубе ненависти к Владимирам.
Затягивается, но, замерев, не выдыхает дым.
Не моргает даже, так и застывает, почти раскрыв рот.
Глаза одни остаются живыми. Медленно, начиная с волос, оглядывает мое лицо, а после спускается ниже, заглядывает под расстегнутый пуховик и, закончив ногами, внезапно сглатывает, вместо того чтобы выдохнуть.
Давится и кашляет.
Долго и как-то не совсем нормально.
– Удивлен? – Это вместо «привет». Это вместо всего и в отместку еще и сарказма сверху, горку – за то, что не отвечал мне и больше не появлялся в сети. Помахиваю в воздухе правой рукой, которую он тут же хватает и разворачивает к себе. Тыльной стороной. Пялится на мои ногти. Еще бы ему не пялиться! Я едва без пальцев не остался, когда мне их девчонки красили! Девчонки, к которым я сунулся с абсолютно безнадежной и глупой отмазкой про проигранный спор. Обещал освободить комнату, а той, что явно любит Саню, а еще больше любит пожрать, обещал устроить свидание с так и не явившимся в комнату, начинающим алкашом.
И, сука, я его удавлю, если не пойдет.
Своими же руками. Вот с этим маникюром.
– Ну, как бы это точнее… – Все вертит кисть, а после заглядывает в лицо. Отводит в сторону довольно длинную для мало-мальски подходящей для укладки челку и, не скрываясь, пялится в упор. О, конечно, тут тоже есть на что. Мне и в глаз-то ткнули всего два раза.
Как там было? Знакомьтесь – Лёха?
– Так устрою? Или я все еще не достаточно «твоя девушка»? – Приподнимаю нарисованную бровь и вытягиваю губы, как девчонки делают, перед поцелуем. Вытягиваю, улыбаюсь, а у самого глаз немного дергается и совершенно точно капля пота стекает по виску. Если сейчас ржать начнет или выгонит, то все, пиздец.
Не оправдал себя мой смелый шаг.
И тогда, реально, только вешаться останется. Можно на ебучих колготках, что так неебически давят, где давить не должно вообще. Но так, по крайней мере, можно не брить ноги, да тощие коленки в капронках – это пиздец. В черных, ноги просто кривые. Кривые и кривые – всем похуй.
Шерстяное платье прикрывает их почти до самых упомянутых колен, а ботинки, ненавистные мне, почти новые зимние ботинки, вполне тянут на унисекс. Пуховик только не в кассу, ну да его и снять можно. Все снять можно и прямо сейчас, если кое-кто, все еще порядком пришибленный, напиздел мне про друзей.
Но нет: когда, очухавшись, тянет за собой в квартиру, действительно вижу в узком коридоре разбросанные в беспорядке ботинки и сглатываю.
