Я нарочно пропускаю пока эпизод на стройплощадке. Потом я вернусь к нему. А сейчас этот эпизод может его сковать, как в тот раз Ивана. Мне же важно, чтобы Федор разговорился. И дальше ничего опасного для него ведь не произошло. Дальше, я полагаю, он может рассказывать спокойно.
– Куда поехали? – рассеянно переспрашивает Федька. – Шут его знает, куда мы поехали. Помню я, что ли.
– Ну-ну. Надо вспомнить, Федор, – говорю я и со значением добавляю. – Чем быстрее вы вспомните, тем быстрее мы окончим этот неприятный разговор.
Я жду от Федьки ответной реакции на эти слова. У него вот-вот должна мелькнуть в голове сумасшедшая мысль, что его взяли не за убийство, что его взяли случайно или по другому, явно пустяковому поводу, а скорей всего, просто как свидетеля, и отпустят, как только он удовлетворит любопытство этого долговязого дурня-оперативника.
Но Федька медлит. Ох как тяжело ворочаются ржавые шестеренки у него в мозгу! Он морщит лоб, трет его грязными до черноты пальцами и, кажется, вполне искренне стремится вспомнить тот злополучный вечер. Но такая напряженная мыслительная работа, да еще в момент, когда он так ошарашен внезапным арестом, дается ему ох как трудно.
– Вышли, значит… – бормочет он, устремив взгляд в пространство. – И поехали… Куда же мы поехали?.. Домой, что ли?.. Хм…
– Нет. Не домой, – строго поправляю я его.
– Ну да… – продолжает бормотать Федька. – Ну да… не домой… Чего я там потерял?.. К Ивану… Не-ет… Ему домой дорога заказана…
– Это почему же?
– А! – пренебрежительно машет рукой Федька. – Жинка от него знаешь как гуляет? Ого! Я б не знаю чего ей сделал. А он, малахольный, только доченьку свою ненаглядную, – тон у Федьки становится до невозможности язвительным, – в деревню, видишь, отвез, к бабке. А та – ха-ха-ха! – слепая. Понял? И так из милости у колхоза живет.
– Пока сынок в Москве пьянствует, – не выдерживаю я.
– А он, может, и пьянствует оттого, что переживает, – хмыкает Федька. – Ты почем знаешь?
– Слепой матери от этого не легче.
– А он ей деньгу шлет. Сам видел.
– Ну ладно. – Я решаю вернуть его к прерванному разговору. – Значит, домой к Ивану вы в тот вечер не поехали, так?
– Так…
– Куда же вы поехали?
– Куда поехали?.. На железку, что ли? – задумчиво произносит Федька и с силой скребет затылок. – Чего подкинуть…
– Вот это уже вероятнее, – киваю я.
– Ну, факт. Туда и махнули, – с облегчением констатирует Федька. – Куда же еще…
И вдруг останавливает на мне какой-то странно-задумчивый взгляд. Словно вид мой ему вдруг что-то напомнил или на что-то натолкнул, и он сейчас пытается сообразить и уловить это «что-то».
Новый поворот Федькиных мыслей меня слегка озадачивает. Я его пока что не могу понять.
– На железную дорогу? – переспрашиваю я. – Вагоны, что ли, там грузить собирались?
– Ага, – охотно подтверждает Федька. – Чего придется.
– Ну, и что в тот раз грузили, не помните?
– В тот раз-то? Да разве упомнишь.
– А где?
– Где? Это мы помним. На Казанке – вот где.
Федька заметно оживляется. Тяжкая работа мысли начинает, видимо, давать кое-какие плоды. Взгляд его уже осмыслен и даже хитроват. Если это связано с новым поворотом в его мыслях, то плохо, ибо я все еще не могу этот поворот уловить и понять. Впрочем, возможно, что и нет никакого поворота, а формируется, складывается та самая сумасшедшая мысль, которую я жду? Это вполне возможно; это даже скорей всего именно так, успокаиваю я себя.
– Не вагон-ресторан грузили? – спрашиваю я на всякий случай.
– Во-во! Точно. Его.
Федька так легко ухватывается за эти слова, что я понимаю: нет, не помнит он, действительно, кажется, не помнит, что они делали в ту ночь, и только изо всех сил хочет мне угодить. И это вполне соответствует той сумасшедшей мысли о случайном или пустяковом поводе для его ареста, которая, по моим расчетам, должна была прийти ему в голову. Значит, мой расчет оправдывается? Однако окончательный вывод я делать пока боюсь.
– И часто их грузите? – спрашиваю я.
– Да как придется.
– Знакомые директора-то там есть?
– Ага, есть, – все так же охотно откликается Федька. – Чего не быть? Небось который год там пашем.
– Ну кто, например? Назовите.
Я же прекрасно помню: вагон-ресторан Горбачева приписан к Казанскому узлу. И он, между прочим, как раз в ту ночь грузился там. Может быть такое совпадение или нет?
– Кто знакомый там? – переспрашивает Федька и вновь погружается в тягостную задумчивость, сосредоточенно хмуря белесые брови. – Ну, вот Борис Григорьевич. Во мужик! Завсегда рабочую душу понимает. Потом еще Сурен Арменакович… – с удовольствием и значением перечисляет Федька, словно эти солидные знакомства и его самого должны поднять в моих глазах. – Ну, еще кто?.. Еще Зиночка… – И поспешно поправляется. – Зинаида Герасимовна.
– Что, симпатичная? – усмехаюсь я.
– Ну-у! Очень даже, – подыгрывая мне, расплывается Федька. – Но только ее… ни-ни! Свой хахаль имеется… Э-эх! – вдруг изумленно восклицает он. – Да у нее же в ту ночь и грузили! Чтоб мне с места не сойти, у нее!
– И поднесла она вам под конец-то? – интересуюсь я.
