Вслед за Мотькой я, спотыкаясь и скользя, пересекаю двор так, что собака остается где-то в стороне, затем огибаю темный, без единого освещенного окна дом и поднимаюсь на заднее крыльцо.
Интересно, куда это мы пришли. Первое впечатление, что дом пустой. Ведь только десять часов, даже меньше, а ни в одном из окон, мимо которых мы проходили, не видно света, и ни одного звука оттуда не доносится. Прячутся? Но зачем? Впрочем, чего гадать. Сейчас все станет ясно. Особого риска для себя я в этом визите не вижу. Грабить они меня не будут, знают, что я приду без денег. Счеты со мной сводить им тоже не надо. А вот беседа может состояться любопытная, это уж точно.
Мотька ворчит что-то себе под нос и с силой колотит в дверь. Собака во дворе отвечает новым приступом ярости и захлебывается от лая. Мотька, словно подстегнутый этим лаем, продолжает злобно колотить.
За дверью слышится возня, и чей-то голос раздраженно покрикивает:
– Тише ты! Дом завалишь.
Гремит замок, дверь распахивается, и нас окутывает душное тепло человеческого жилья.
Тусклая лампочка освещает захламленный, узкий коридор и стоящего на пороге черноволосого остролицего парня, длинного и сутулого, в кожаном модном пиджаке и серых, щегольски расклешенных брюках.
– Ого! – иронически произносит он, оглядывая меня. – Какую каланчу наш Мотька привел. Силен парняга. Вымахал на радость маме и родной Советской Армии, – довольно плоско острит он и вдруг сердито спрашивает меня. – Что уставился? Думаешь, чего это я хохмлю? От здоровья, браток, от здоровья. Слава богу, не диетик. Проходи давай. Сушить вас сейчас будем, – уже совсем миролюбиво говорит он и с усмешкой тут же предупреждает. – Только учти, у нас, как в Америке, каждый пьет на свои, понял?
– Сейчас главное выпить, – хриплю я, – хоть на свои, хоть на чужие… – и в свою очередь спрашиваю. – Тебя как звать?
– Зови Капитан. Для ясности. А тебя Витька?
– Ага. А мне, между прочим, про Костю говорили.
– Мало чего тебе говорили.
Мы заходим в небольшую, жарко натопленную комнату. Вокруг стола развалились на стульях четверо парней. Впрочем, один из присутствующих – дядя в возрасте, мятое, испитое лицо заросло седой щетиной, красные кроличьи глазки с воспаленными веками смотрят недобро, подозрительно. Напротив него парень лет под тридцать, массивный, угрюмый и спокойный, знает, что никто его обидеть не посмеет. Остальные двое мелюзга, мальчишки.
На столе две или три бутылки, одна почти пустая, другая наполовину, – значит, выпили. По блестящим глазам видно, что выпили, по координации движений, по репликам. Еще на столе колбаса, хлеб, вспоротые банки консервов, на тарелке какая-то зелень.
Кажется, встретивший нас парень и есть Костя, и он тут командует, он тут хозяин.
– Садись, Витек, – говорит он мне. – Бросай пятерку и ешь, пей, чего захочешь. Как в Америке.
Далась ему Америка. Но я готов заплатить и больше, лишь бы чего-нибудь хлебнуть и согреться, у меня зуб на зуб не попадает. Демонстративно достаю кошелек и еле набираю там пять рублей: трешка, рубль и остальное мелочью.
– В пользу голодающих, – насмешливо говорю я.
Костя бесцеремонно сгребает деньги и наливает мне стакан водки. Впрочем, это не водка. Отвратительный запах бьет мне в нос, как только я подношу стакан ко рту. Это страшная сивуха и яд. Но я пью. Я чувствую, как меня бьет озноб, и мечтаю согреться.
Все тянутся чокнуться со мной, и тот, седой и красноглазый, тоже, но рука его при этом дрожит так, что часть самогона расплескивается на стол. И здоровенный парень напротив него сердито басит:
– Чего льешь? Гляди отниму!
И старик заискивающим тоном лепечет в ответ:
– Что ты, Лешенька? Я губками каждую капельку соберу. Ты не переживай за-ради бога.
Все выпивают и тут же кидаются закусывать, просто невыносимо это огненное пойло.
Только красноглазый старик пьет не торопясь, смакуя каждый глоток. Потом он хлопает в ладоши и, почему-то вытерев их об себя, лезет под общий смех на стол и, опустившись на четвереньки, вылизывает клеенку.
Не знаю, от чего меня больше мутит – от выпитого самогона или от этого зрелища.
Старика наконец стаскивают со стола.
И Костя неожиданно обращается ко мне:
– Ну, Витек, а какие у тебя еще при себе монеты есть? – ласково произносит он, поигрывая старой и длинной, наполовину уже сточенной финкой, которой они тут режут, видимо, колбасу и хлеб. – Покажи нам кармашки, Витек.
И я чувствую, как напрягаются все остальные, ожидая, что я сделаю сейчас в ответ. Рук их я не вижу, но мне кажется, что ножа ни у кого из них нет. В этот момент один парень вскакивает и оказывается возле двери, у меня за спиной. Остальные не спускают с меня глаз. Тяжелый, как слон, Леша возбужденно сопит и перестает жевать.
Но я вовсе не собираюсь драться, я не за тем пришел сюда. И убегать я тоже не собираюсь. Почему бы мне не показать карманы?
– Что ж, Костя, – говорю я, откидываясь на спинку стула, – значит, честной торговли не будет?
– Будет, будет. Все будет. Не дрейфь, – с кривой усмешечкой успокаивает он меня и тут же резким тоном приказывает. – Давай карманы.
