Мы играем в «пирамидку» – игру длинную, неторопливую и хитрую, требующую терпения и железной выдержки. Но мысли мои очень далеки от этого зеленого стола с белыми шарами, и все Витькины шуточки и подначки до меня не доходят.
Я думаю о неведомом мне Косте, подонке и воре, который, по всей вероятности, окажется теперь еще и убийцей, думаю о том, как дорого обошлось трусливое, а возможно, и карьеристское нежелание поднимать «шум» вокруг его кражи. И между прочим, этому мог бы помешать даже такой незаметный человек как Семен Гаврилович, откажись он подписать фальшивый акт. И тогда Костя уже полгода как сидел бы под замком в колонии, и была бы жива Вера. И между прочим, сегодня не ждала бы Костю кара в сто раз страшнее, чем за ту кражу в санатории. Но Вера, главное – Вера, она была бы сейчас жива…
Утром я уже у другой дежурной снова интересуюсь слесарями и водопроводчиками. На этот раз под тем естественным предлогом, что кран в нашей комнате вторые сутки течет, и никакие наши жалобы уборщицам не помогают. Оказывается, искомый мною Мотька сегодня на работе, и все краны «на его чертовой совести, чтоб он пропал», как выражается дежурная. Она же указывает мне путь в подвал, где оборудовали себе мастерскую слесаря. Там обитает и Мотька.
В дальнем конце коридора я нахожу узенькую дверь и по гудящей металлической лестнице спускаюсь вниз, в подвал. Сначала я попадаю в тесный, плохо освещенный тоннель. По сторонам тянутся какие-то складские помещения. Жарко, трудно дышать. Издали доносится гул, визг металла, чьи-то возгласы. Толкаю наконец какую-то дверь и попадаю в котельную. В топках огромных котлов ревет пламя, пол завален углем, двое чумазых полуголых парней кричат мне что-то, сверкая белками глаз и белозубыми улыбками. Я в ответ тоже улыбаюсь и машу рукой, давая понять, что попал не туда, куда надо.
Иду дальше по темному коридору и наконец добираюсь до слесарной мастерской. Острый запах металла – вот первое, что я тут ощущаю. Длинные, обитые железом столы, тиски, маленький токарный станок у стены, полки с инструментами, какие-то горы железок на столах. А в дальнем углу я вижу проваленную металлическую раскладушку с грязной подушкой и рваным ватным одеялом.
Около одного из столов на высоком табурете сидит вихрастый парень в перепачканной, замасленной до металлического блеска темной рубахе с закатанными рукавами и, покуривая, с любопытством смотрит на меня круглыми, как у совы, глазами.
– Привет, – говорю я.
– Ну, привет, – отвечает парень.
– Мне бы Мотю.
– Это еще зачем?
– Кран течет.
– Хе! Пусть заявку подают.
– А может, я Моте рублевку хочу дать, чтоб сразу починил? – усмехаюсь я. – Почем ты знаешь?
– Рублевку? – оживляется парень. – Ну, давай. Я Мотька.
– Что ж ты сразу не признался?
– Мало ли… – туманно откликается Мотька и, шмыгнув носом, оценивающе смотрит на меня. – Тебе и верно только кран починить? Или чего еще?
– А какая от тебя еще польза?
– Может, чего купить хочешь слева? – Мотька выжидающе и лукаво смотрит на меня своими круглыми, совиными глазищами. – Улавливаешь или как?
– Что ж у тебя есть?
– У меня-то ничего. Но если кинешь трояк, сведу туда, где есть, – скалит зубы Мотька.
– Да что есть-то?
– Ну, что. Джинсы – Америка. Галстуки – Италия. Резинка. Сигареты. Чего тебе еще?
Я говорю, что вообще-то меня джинсы интересуют. И в нерешительности чешу затылок. Не так-то просто отважиться на такую покупку.
– Только деньги я сам не рисую, учти, – сурово предупреждаю я.
Это верный признак того, что я сдаюсь. И Мотька прекрасно все понимает. Круглая угреватая его физиономия расплывается в улыбке, и он заговорщически подмигивает:
– Сговорено.
Мотька торопливо сползает с табуретки, подбегает к раскладушке и из-под подушки вытаскивает бутылку водки, как мне кажется, уже начатую. Из ящика стола он достает два мутных стакана, из кармана брюк – луковицу и складной нож. Все это он проворно выставляет на стол возле тисков, локтем сдвинув наваленные там ржавые железки и инструменты в сторону.
– Флакон – два семьдесят, пойдет? – азартно спрашивает он. – Чтоб, значит, порядок был. Пока врачи не видят и милиция спит. Тогда гони, кипит твое молоко!
Я со вздохом отдаю ему три рубля. Мотька энергично разливает водку, и мы чокаемся. Выпив, я на глазах у Мотьки слегка хмелею. Мы со вкусом закуриваем, и я говорю, не очень, однако, свободно ворочая языком:
– Если хочешь знать, мне тут указали еще одного человека. Еще когда сюда ехал, понял? Да он от вас, оказывается, уволился. Вот и прокол.
– Кто такой? – интересуется Мотька.
– А, ты не знаешь. Костя звать.
– Xa! – Мотька от возбуждения хлопает себя по коленке. – Кто не знает, а кто и знает. Тебе кто на него указал?
– Да тут одна. В прошлом году Костя за ней ухлестывал.
– Черненькая такая, глаза синие, да?
– Ты откуда знаешь?
– Нам из подвала все видно, – довольно смеется Мотька. – Все точно. Как в аптеке. С Костей и встретишься. Будет порядок, кипит твое молоко! Давай по последней.
