Он наконец вытаскивает из кармана еще один клочок бумаги и, высунувшись из арки, благо дождь уже совсем прошел, медленно, по складам читает:
– Мен-шу-тин!.. Станислав Христофорович.
– Вот тебе раз! Это же мой знакомый! – невольно вырывается у меня. – Ах, бедолага!
– Ну, тогда не показывай виду, что знаешь, – улыбаясь, говорит мне Дагир и грозит пальцем.
– Да нет! Не в том смысле знакомый. Это же начальник Веры. Теперь все понятно! То-то мне Анатолий сегодня сказал, что сперва к ним в колхоз начальство приезжало. А потом уже приехала Вера.
– Дает это тебе что-нибудь? – интересуется Дагир.
Я пожимаю плечами.
– Ровным счетом ничего. Мне нужны сведения не о Верином начальнике, а о Павле. И мне пора от вас укатывать. Интересно, где живет этот Павел, в каком городе?
– Все узнаем. Очень скоро, – говорит Дагир. – Не волнуйся. Чего ты, в самом деле, волнуешься?
Мы прощаемся.
Какая-то пичужка, спрятавшись в густой кроне дерева возле арки, провожает нас странным посвистом:
«С-с-кью-вить!.. С-с-кью-вить!..».
Вечером за ужином я опять завожу разговор о прошлом лете и пропавшей девчонке. Замечу, кстати, что мы договорились приходить в столовую одновременно, чтобы не скучать за столиком в одиночку. Это, конечно же, предложила Раечка, она не переносит одиночества.
Вот и сейчас мы все в сборе. Оба инженера с удовольствием вспоминают прошлогоднюю историю. Пожилые люди вообще любят вспоминать любые события, далекие и близкие.
На этот раз я узнаю, что, оказывается, Яков Захарович приехал в тот раз сюда раньше своего друга, и вместе они прожили всего неделю. Поэтому-то Яков Захарович и не встретился с Верой, он уехал раньше, чем приехала она.
Но зато выясняется другое любопытное обстоятельство.
Я рассказываю о бывшем «культурнике» Косте, которого оба инженера прекрасно помнят. Упоминаю я и о том, что он пытался ухаживать за Валей, которая, как я понял, из этого не делает секрета, а до нее Костя пробовал отбить некую «племянницу» у ее «дяди». Всех этот рассказ веселит, особенно Раечку. Как вдруг Яков Захарович перестает теребить свою бородку, после чего снимает очки и, тщательно протирая стекла платком, объявляет:
– Кстати говоря, я этого «дядю» прекрасно помню. Прелюбопытнейший товарищ, смею заверить.
– А племянницу неужто не углядел? – добродушно посмеивается Игорь Леонидович. – Не поверю. Эдакий гусар, и вдруг…
– Ах, брось ты, ради бога, – конфузится Яков Захарович. – Вечно твои солдатские шуточки.
– У нас, видите ли, разное социальное происхождение, – усмехаясь, поясняет Игорь Леонидович. – Я из потомственных военных, а вот он петербуржец, профессорский сынок. Родились мы в один и тот же кровавый одна тысяча девятьсот пятый год и вот уже тридцать лет на одном заводике трудимся.
– И оба категорически отказываемся следовать на пенсию, – вставляет Яков Захарович.
– И в один год язву, язви ее в бок, заработали.
– И каждый год солидарно сюда паломничаем.
– И внуки-чертяки в один год пошли.
Друзья развеселились и уже поджидают, когда тот или другой подаст свою реплику.
– Ну, а как все-таки насчет того дяди с племянницей? – спрашиваю я. – Почему вы про дядю говорите, что он прелюбопытный?
– Так ведь этот ваш Костя не смог у него девушку отбить, – вмешивается Раечка и мечтательно заключает: – Господи, вот это любовь! Вы же ничего не понимаете. Разве дело в возрасте?
– Это намек, мадемуазель? – Яков Захарович театрально прикладывает руку к груди. – Я имею шанс?
– Но в вас нет ничего прелюбопытного, – парирует Раечка.
– Ну-с, вот и договорились. Итак, взаимная любовь – это производная от других человеческих качеств, – с комичной назидательностью произносит Яков Захарович. – А в случае с этим… как же его звали?.. как-то сложно…
Мне ужасно хочется ему подсказать, и я еле сдерживаю себя. Потребность эта возникает у каждого человека совершенно автоматически, и сил нет терпеть, когда у тебя на языке вертится имя, которое другой так мучительно вспоминает.
– Кажется, на эс… да, да… ну, как же это?.. а-а!.. Станислав!.. – между тем еле карабкается по ступенькам памяти Яков Захарович. – Да, да, Станислав… Как же дальше?.. Нет, я обязан вспомнить! Не такой уж я склеротик… Что-то еще сложнее… погодите, погодите… – и вдруг выстреливает. – Христофорович! Ну, конечно, Станислав Христофорович. Каково?
– Язык свернешь к чертям собачьим. Уф!..
– Именно, – гордо соглашается Яков Захарович и обращается к Раечке. – Это, мне кажется, потруднее запомнить, чем какого-то Анатолия. Почему же вы не восхищаетесь, не хлопаете в ладоши, как ему? – он кивает на своего друга.
– Устала ждать, пока вспомните, – насмешливо откликается Раечка.
– Нет, этот язычок опасней пистолета, – разводит руками Яков Захарович и продолжает, уже обращаясь ко мне. – Так вот, этот самый Станислав Христофорович меня все учить норовил как по общим вопросам, так, представьте себе, и по специальным. Ну, добро бы еще по вопросу отношений с Китаем, допустим, или изменения климата земли, этому все сейчас друг друга учат. Но он по технологии электроплавок вздумал меня однажды учить. Каково?
