Но на самом деле мне не до смеха. Я знаю, чем кончаются порой такие истории.
– Уж я-то зараз поняла… – еле слышно произносит Ольга Гавриловна.
– А может, Павел с ними чего-то задумал? – на всякий случай спрашиваю я. – Ведь дружки они старые.
– Были дружки…
– Ольга Гавриловна, а зачем Павел в Москву ездил?
– Да к Ленке, сказал. К сестре. Проведать.
– Давно собирался?
– Давно… Да вот Ленка потом звонила. Обижалась. Уехал и не простился даже.
– Не простился? Как же так?
– А вот так. Разве у него чего узнаешь? Как туча вернулся. Тогда и сказал: «Не жить мне больше». Вот я каждый день и тряслась. И ждала. Ну, а сегодня, значит, Пес за ним и пришел…
Все это она говорит таким безжизненным, тупым, каким-то угасшим тоном, словно давно все перегорело у нее в душе, и сил больше никаких уже нет, чтобы вынести все, что на нее навалилось.
А я думаю о последней поездке Павла в Москву. Конечно же, он не к сестре, а к Вере ездил. И когда случилась беда, а если называть своими словами, то преступление, он кинулся обратно, домой, и ему было не до прощания с сестрой. А ехал он, наверное, для решительного объяснения с Верой.
– Скажите, – обращаюсь я к Ольге Гавриловне, – вы не обратили внимания, Павел получал письма из Москвы?
– Получал…
Она вдруг поднимает голову и с нескрываемой тревогой, пытливо смотрит мне в глаза.
– Неужто там… что случилось?.. – шепчет Ольга Гавриловна, и ее пальцы снова судорожно сцепляются на коленях, как бывает, когда человек готовится ощутить сильную боль.
И это ожидание боли вдруг передается и мне. Я тоже незаметно для себя понижаю голос и с беспокойством спрашиваю:
– С кем?.. С кем могло там что-то случиться?
Но тут взгляд Ольги Гавриловны внезапно гаснет, она опускает голову.
– Почем я знаю… – прежним тусклым, безжизненным голосом произносит она.
И я с необычайной ясностью вдруг ощущаю, что эта женщина что-то недоговаривает и чего-то боится. Неужели она знает, что произошло в Москве? Знает и молчит? Невероятно! Впрочем… Это же ее сын. Которого она уже раз теряла. Который бежал и попался… Уголовник Пашка-псих… Которого Вера…
Я чувствую, что все больше запутываюсь, что уже не верю себе, своим впечатлениям, своим чувствам и своим выводам. Мне все время чего-то не хватает. Чего же мне не хватает?
– Расстроенный, значит, вернулся? – спрашиваю я почти машинально, занятый своими мыслями.
– Страх какой приехал, – кивает поникшей головой Ольга Гавриловна. – А сегодня вот Пес пришел…
Только сейчас, когда она в третий раз упоминает эту кличку, до моего сознания доходит наконец так внезапно возникшая и, кажется, весьма опасная ситуация, в которой оказался Павел. Впрочем, это еще вопрос, для кого она опасная. Возможно, для Павла, а возможно, и для кого-то еще, если эта шайка задумала преступление. А она, видимо, что-то задумала, об этом говорил вчера Василий Иванович.
– Кто такой Пес? – спрашиваю я.
– Ленька Шебунин. Судили его вместе с Павлом.
– Не за грабеж?
– Кажись, да. По другой статье, одним словом.
– И уже вышел?
– Через год после Павла. Ну да моему-то добавили. Вот Пес и увел его сегодня…
Я больше не могу слышать это обреченное «увел», оно бьет мне по нервам. Увел, увел… Куда увел? Зачем? На расправу? Или на преступление?
– Куда он его увел? – говорю я вслух.
– Подсмотрела я их место…
– А зачем Павел пошел?
– Почем я знаю…
Голос по-прежнему тусклый, седая голова безвольно опущена на грудь. И эта тупая обреченность вызывает у меня вдруг злость.
– Ну что же, Ольга Гавриловна, – говорю я с вызовом, – если вы знаете, где Павел, пойдемте и позовем его домой. Согласны?
Я не ожидал подобной реакции. Она вскакивает с такой готовностью, словно давно ждет от меня этих слов, и плачущим голосом спрашивает:
– Ей-богу, пойдете? И не забоитесь?
…Мы почти бежим по тихой, заваленной снегом, неведомой мне улице, криво спускающейся к Волге, со старенькими домиками чаще всего в один этаж, с покосившимися заборчиками, лавочками у ворот, выбитым, заледенелым тротуаром и накренившимися чугунными тумбами, к которым когда-то, в незапамятные времена, извозчики привязывали лошадей. Такую тумбу где-то в арбатском переулке показал мне однажды отец.
Мы очень торопимся. Я поддерживаю Ольгу Гавриловну под руку. Она тяжело и хрипло дышит, приоткрыв рот. На обтянутых, пергаментных скулах проступил багровый, какой-то нездоровый румянец. Темный платок сполз с головы, из-под него выбились волосы, и Ольга Гавриловна время от времени небрежно засовывает их обратно. Она совсем не разбирает дороги и поминутно скользит и оступается. Если бы не я, она давно упала бы. Мы так торопимся, словно от этого и в самом деле что-то зависит. И нам ужасно жарко.
Между тем по дороге я прихожу в себя, уходит так внезапно нахлынувшее волнение, И я могу уже трезво оценить возникшую ситуацию.
Конечно, лучше всего оценить обстановку прежде, чем собираешься действовать. Но мне это, увы, не всегда удается.
