Поправив галстук, я выхожу в коридор и направляюсь в дальний его конец, где находится кабинет Кузьмича.
– Та-ак… – произносит Кузьмич, выслушав до конца мой отчет, и по привычке трет ладонью затылок, что, как известно, означает явное неудовольствие. – Признаться, надеялся, что закончишь ты это дело в Горьком-то. А тут вот на тебе… Значит, самоубийство, так, что ли?
Он испытующе глядит на меня поверх стекол сползших на кончик носа очков, потом снимает их, кладет перед собой и тянет из ящика стола сигарету. Я здесь не курю, даже если Кузьмич предлагает. И никто из ребят здесь не курит, это у нас железное правило.
– Видимо, самоубийство, – осторожно подтверждаю я. – Вот только мотивы до конца не ясны.
– Эх, милый, – вздыхает Кузьмич и стряхивает пепел с сигареты. – Сейчас бывает и так, что мотивы-то и самому самоубийце до конца не ясны. Нервы подводят. Психические перегрузки кругом. Знаешь, как в газетах пишут? Век, мол, такой.
– Как наш бедный век не называют только, – усмехаюсь я. – И век неврозов, и век стрессов. И всякие взрывы кругом: информационный взрыв, демографический взрыв, сексуальный взрыв. Вот тут и сохрани нормальную психику.
– Ну, это, милый, все там, – машет рукой Кузьмич. – У нас система все-таки другая.
– Система другая, и заботы другие, и проблемы, и трудности, и ошибки, – возражаю я не без запальчивости, – а нервы у всех одни. А наши нервы войну вынесли, неслыханную притом, и все, что до нее было, и все, что после.
– Вы особенно много вынесли, – ворчит Кузьмич. – Молчал бы уж.
– Но зато мы от вас, слава богу, кое-что унаследовали, – отвечаю я. – Нравственная эстафета поколений – это тоже не последнее дело и не пустой звук, а…
– Ладно, – обрывает меня Кузьмич. – Не туда мы с тобой сворачиваем. Неврозы неврозами, а в этом случае еще требуется разобраться. И рассказ этого… Как его?
– Павел.
– Да, Павла. Он нам кое-какие отправные точки дает. Ты не находишь? А его самого ты, значит, полностью исключаешь?
– Полностью. И сейчас он свалился. Сильнейший приступ. Язва открылась.
– Ну-ну. Давай, значит, сами разбираться. Что делать-то будем?
– Надо пройти их путь в тот вечер, Веры вместе с Павлом, – говорю я. – Шаг за шагом. А еще лучше – проследить, как Вера провела весь тот день, с самого утра.
– Нет, – качает головой Кузьмич. – Тут надо выбрать для начала что-то одно. Эти два пути очень разные по методу изучения. Понял ты меня?
– Ну и что же?
– Всем этим тебе придется заняться, учти, – замечает Кузьмич.
– И займусь. А еще лучше, – меня вдруг осеняет новая идея, – еще лучше, если этим заниматься буду не я один.
Какая-то нотка в моем голосе заставляет Кузьмича насторожиться, и он весьма подозрительно смотрит на меня.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, как же, – не сдержавшись, я широко улыбаюсь. – Ведь Откаленко, кажется, вышел на работу?
– Гм… А говоришь, прямо с вокзала сюда приехал?
– Так точно. Но в комнате обнаружил его следы.
Кузьмич усмехается.
– То-то и оно, что только следы.
– Почему же только следы? – с тревогой спрашиваю я.
– А потому. Пришел и ушел. Посидел за своим столом пять минут. Удрал, можно сказать, из дома. От врачей.
– Так он дома уже?
– Это да. Дома, – кивает Кузьмич и сдержанно добавляет. – у своих стариков.
Я прекрасно понимаю эту сдержанность. Конечно, Игорь уже не вернется к Алле. Семью не восстановить. Да и надо ли? Это была трудная для обоих жизнь, невыносимая даже. И когда-нибудь это должно было кончиться. И кто-то из них должен был решиться первым. Решился Игорь. Алла истерзала его своей нелепой ревностью, своей тиранией, своим полным непониманием его самого и его работы тоже, вот что главное, ибо главное в жизни Игоря – это его призвание, его работа. Уж я-то знаю. Да, Игорь не вернется к Алле, это ясно. Но к нам-то он вернется или нет?
– Так вернется он к нам? – спрашиваю я. – Что сказали врачи? Что он сам решил?
– Вернется, – ухмыляется Кузьмич. – Затянулось все на нем, как на молодой собачке.
– А когда вернется?
– Не скоро. И никого другого я тебе не дам, – строго говорит Кузьмич. – У всех дел по горло. Один будешь вертеться. И кончать надо быстро. Тебя тоже не отпуск ждет.
– На этот счет я спокоен.
– Так вот. Восстанавливать надо не весь день. А вечер. Только вечер, с того часа, как они встретились. Запомни: это самый страшный, самый острый и важный момент, который только эта девушка пережила в своей жизни. Восстанови его.
Да, легко сказать «восстанови». Вечер двенадцатого ноября. С того дня прошло три недели.
Я сижу один в своей комнате. На столе передо мной схема метро, схема маршрутов общественного транспорта и, наконец, схематический план самого города. На этом последнем плане я уже отметил кружком дом Веры и гостиницу «Колос», соединил их пунктирной трассой. А дальше? Где находится тот дом, куда Вера потом поехала, откуда вышла сама не своя, и где нервный стресс достиг, видимо, своего апогея? По словам Павла, они туда ехали сначала в метро, с пересадкой, потом на троллейбусе, потом шли пешком. Так-так…
