– Мы именно так и думаем, – серьезно говорит Валя. – По долгу службы.
Но Эдик никак не реагирует на его иронию.
– Что же прикажешь делать, а? Стрелять? – рычит он. – Если больше ничего не действует.
– Только не это, – качаю головой я. – Пока что давай ловить. С поличным. Вот, например, Меншутина. Он едет завтра, это точно?
– Да, – кивает Эдик и нервно закуривает. – У него билет на поезд уже куплен. Отходит в десять тридцать пять.
Я поворачиваюсь к Вале:
– Ты его проводишь. С вокзала звони мне. И я начинаю действовать. Договорились?
Так все на следующий день и происходит.
В положенный час звонит Валя:
– Уехал. Вагон семь. Между прочим, в девятом вагоне едет Жанна.
– Ого! – не выдерживаю я. – Сюрприз.
– Не такой уж и сюрприз, – спокойно, почти равнодушно возражает Валя и добавляет: – Этого следовало ждать. Ну, счастливо.
Последние слова его означают, что теперь очередь действовать мне.
И я берусь за телефон.
А еще через час я сижу за столиком в кафе и с нетерпением поглядываю на часы. Что за причуды назначать деловые свидания в кафе! А впрочем, почему бы и нет? К себе в отдел приглашать эту женщину мне не хотелось. Еще меньше желания у меня было идти домой к ней и снова попадаться на глаза той злобной старухе. Так что, пожалуй, встреча в кафе не такая уж плохая идея.
Но вот наконец с улицы появляется знакомая статная фигура. Сквозь стеклянную дверь я вижу, как Елизавета Михайловна скидывает у гардероба пушистую шубку и оказывается в строгом темном платье с замысловатым кулоном из черненого серебра на груди. Около зеркала она поправляет двумя руками пышную прическу и спокойно, с достоинством проходит в небольшой зал, оглядывает его и направляется в мою сторону.
Я встаю, подвигаю ей стул и заказываю подошедшей официантке кофе и пирожное.
– Извините, Елизавета Михайловна, – говорю я, – что вынужден был вас побеспокоить.
– Пожалуйста.
– И за выбранное место для встречи. Но хотелось…
– Это лучше, чем если бы вы пришли ко мне домой, – сухо перебивает она меня.
– Вот и я так думал. А дело в следующем. Открылись новые обстоятельства, которые требуют уточнений. И в связи с отъездом Станислава Христофоровича мне приходится обратиться к вам.
На узком, бледном лице ее ничего не отражается. Удивительно флегматичная особа.
– Пожалуйста, – вяло говорит она. – Если чем-нибудь могу быть вам полезна.
– Хочу предупредить вас, – продолжаю я. – На всякий случай. Все, что вы мне сейчас скажете, автоматически становится нашей профессиональной тайной, и никто об этом не узнает. В этом мы напоминаем врачей.
– Я не собираюсь открывать вам никаких тайн, – пожимает плечами Елизавета Михайловна.
– Как знать, чего коснется наш разговор, – возражаю я. – Теперь второе. За это вы меня тоже заранее извините. Я прошу вас быть со мной правдивой. Лучше вообще не отвечайте. Ведь мы все вынуждены будем проверить, как вы понимаете. И может получиться конфуз.
– Второе ваше предупреждение тем более излишне, – холодно говорит Елизавета Михайловна.
– Тем лучше, – киваю я. – А спросить мне вас хотелось бы о двух обстоятельствах. Они, как вы, наверное, догадываетесь, касаются Веры Топилиной. Мы продолжаем расследовать причину ее смерти. Для этого нам надо все о ней знать. Так вот. Первый мой вопрос, очевидно, весьма деликатный. Поэтому прошу вас помнить мое первое предупреждение. Речь идет о вашем телефонном звонке Вере. Месяца три тому назад. Я могу вам напомнить только то, что отвечала вам Вера: «Откуда я могу знать?», «Вы же видите, я дома», «Выясняйте на здоровье», «Оставьте меня в покое». Ваше имя она назвала в самом начале разговора.
По мере того как я говорю, бледное лицо Елизаветы Михайловны заметно розовеет.
– К судьбе Веры этот разговор отношения не имеет, – сдержанно замечает она.
– Значит, вы вспомнили этот разговор. Поверьте, мне так же неприятно спрашивать вас о нем, как вам отвечать. Но… Я вам скажу кое-что о судьбе Веры. Дело в том, что сейчас уже можно считать твердо установленным: она покончила с собой.
Елизавета Михайловна в испуге всплескивает руками:
– Не может быть… Ведь Станислав Христофорович…
– Да, он тоже считает, что это не может быть. И очень хочет, чтобы этого не было. Даже убеждал меня. Вы, наверное, помните. Очень настойчиво убеждал.
– Помню…
Стынет кофе, не тронуто пирожное. Слишком крутой, напряженный и трудный разговор сразу возникает между нами.
– Станислав Христофорович, – продолжаю я, – если помните, говорил: молодая, в общем здоровая, психически нормальная девушка не может покончить с собой. Да и особых неприятностей у нее, по его словам, не было. Помните?
– Да…
– И все-таки это случилось. А Вера была действительно молодой, в общем здоровой и, конечно, психически нормальной. Но вот неприятности у нее, видимо, были. И немалые, надо полагать.
Елизавета Михайловна молчит, низко опустив голову. Я вижу только ее мраморный лоб в еле заметной сетке морщинок и пышные, с легкой проседью волосы.
– И еще, – добавляю я. – Вера была удивительно совестливым и правдивым человеком. Вы это заметили?
