А. Ф. Уколы героина тоже не пошли. Когда в первый раз понюхал кокаин, чихать стал. Так что единственная дурь, которая в определенный момент жизни могла бы меня затянуть, — это кислота, но я не поддался. Очень странные ощущения. Она вызывала несильные галлюцинации. Но главное — смех, в течение долгого-долгого времени безудержный смех; это доходило до абсурда. И принимать легко — таблетку проглотил, и все. И всякому доступно. Замечательное средство.
Ф. Б. Никогда не пробовал. Если хотите, давайте как-нибудь попробуем вместе. Хотел бы я посмотреть, как ЛСД действует на Финкелькраута!
А. Ф. Однажды… Ну да ладно.
Ф. Б. Вы не хотите назвать адреса?
А. Ф. Я люблю назначать встречи в самом обычном кафе, «Ростан» называется. В восьмидесятые годы мне нравилось ходить в «Клюни». Сейчас там «Пицца-Хат» или что-то в этом духе. Заведение было несколько обшарпанным и грязным, находилось на втором этаже, но атмосфера там была космополитическая, в духе Йозефа Рота[213]. Однако этого места больше нет. Так что мое последнее пристанище — «Ростан».
Ф. Б. А какое путешествие вы хотели бы совершить?
А. Ф. Я хотел бы снова, но на этот раз уже с умом, повторить путешествие, которое совершил в шестнадцать лет автостопом. Мои родители, трепетно меня опекавшие, вдруг отпустили меня! Это была Шотландия. Я хотел бы получше изучить Уэльс и Норвегию. Но, увы, моя жена жаждет солнца.
Ф. Б. А вас тянет на север, к зелени и холмам!
А. Ф. Да, я хотел бы проехаться по Европе. Хочется получше узнать европейские города, которые я видел поверхностно, например Берлин или итальянские городки. Это какая-то внутренняя потребность. Европеизируюсь, можно сказать. Хотя Африка меня тоже привлекала. Я побывал в Кении, но теперь это становится все труднее из-за конфликта между городской нищетой и организованным туризмом. Ехать в Африку по следам Карен Бликсен[214] уже невозможно. Хотелось бы, но невозможно.
Ф. Б. Последний вопрос: Ален Финкелькраут, вы демократ?
А. Ф. Конечно демократ, а кем же мне еще быть? Роялистом?
Ф. Б. Может быть, поборником элитизма? Вы только что рассуждали об аристократизме в культуре.
А. Ф. Я думаю, что демократия — это наилучший государственный строй, потому что в ней всегда есть некая незавершенность. В демократии уже заложены этические вопросы и критерии оценки ее успешности. Но я пытаюсь одновременно защищать демократию как строй, жажду ее распространения и критикую как процесс, затягивающий нас в неопределенность, взаимозаменяемость и всеобщую уравниловку. Как граждане мы все равны. Это равенство надо оберегать, но я думаю, что если демократия выйдет из берегов и затопит все кругом, то демократическое общество станет невыносимым.
Ф. Б. Это значит, что вы демократ черчиллевского толка. Вы считаете, что демократия — это наихудший государственный строй, если не считать всех остальных.
А. Ф. Нет, я считаю, что это наилучшая форма правления из всех возможных. Что меня с Черчиллем объединяет, так это подчеркивание слова «строй». Надо любить демократию как политический строй, но не требовать, чтобы все в мире подчинялось принципам демократии. Если в школе царит демократия, то это уже не школа. В демократии должно быть место отличию, выделению по заслугам. Различия нужны, их надо предусматривать, принимать иерархию и взаимное уважение.
Ф. Б. Эй, там! Если ты меня уважаешь, то и я тебя тоже.
А. Ф. Замечательный итог!
Замок Дромоленд, неподалеку от Шеннона (Ирландия). Когда я приземляюсь с трехчасовым опозданием (дурацкая история с просроченным паспортом), уже начинает смеркаться и моросит. В небе радуга, под ней коровы щиплют съедобную зелень. Оранжевые облака, белые домики — ну прямо как в новеллах Эдны О’Брайен[216]. Мишель Уэльбек отличается гостеприимством — в смысле, манией величия. Он решил принять меня в средневековом замке, окруженном лужайками гольф-клуба, на берегу озера, в котором плещется отражение луны. Я за свою жизнь видел несколько гранд-отелей, но ни один не переселял меня так ощутимо в пространство «Барри Линдона»[217], как Дромоленд: зубчатые башни, галереи с рыцарскими доспехами и страшными картинами по стенам. Накануне выхода фильма по своему роману «Возможность острова» великий французский писатель готовится к осаде: припасает кипящее масло и расплавленный свинец. Странствующего рыцаря он принимает в «Smoker’s Area» с полуночи до четырех утра.
М. У. Мне, признаться, осточертело отвечать на вопросы. Я вот думаю, не взяться ли и самому за интервью.
Ф. Б. А что, это дает некоторую передышку. Тебе стоит попробовать.
