Мозг до сих пор отказывается верить, что всё закончилось. Чудовище мертво. Об этом даже передают по местным федеральным каналам, а меня всё равно не покидает ощущение, что кошмар может повториться снова. Что вот-вот в квартиру ворвутся мордовороты чудовища, схватят меня и уж в этот раз доведут начатое до конца…
Возможно, для меня стало бы облегчением увидеть его труп, однако я понимаю, что это уже невозможно – нас разыскивают. Все, кому не лень.
Прошло больше двух суток. Андрей куда-то ушёл прошлой ночью и до сих пор не возвращался. Со мной в квартире только тот мужик с обожжённым лицом и всё. Остальные тоже куда-то разбрелись и что-то мне подсказывает, что насовсем.
Я не сплю. С тех пор как вернулась из этой чёртовой «Эры» живой больше не смыкала глаз. Усталости тоже не чувствую.
Не знаю сколько пороходит времени. Сколько дней я нахожусь в этой пропахшей табаком, пылью и чем-то кислым квартире. По-прежнему отрешённая от всего вокруг, от внешнего мира и от самой себя.
Андрей приходит, когда за окном опускаются глубокие сумерки, когда тьма проникает сквозь плотную ткань занавесок, проглатывает комнату и меня вместе с ней. Мужчина замирает в дверях комнаты, несколько секунд не двигается, допускаю, что смотрит на меня, лежащую под одеялом на кровати – пытается понять сплю или нет.
Не сплю, но старательно делаю вид об обратном – почти не дышу, не двигаюсь, закрываю глаза, когда подходит ближе. Мы одни в квартире, а мне совершенно не хочется разговаривать. Вообще ни с кем…
Он ложится рядом, однако не предпринимает попыток обнять или разбудить. Кровать маленькая и мы всё равно касаемся друг друга. Чувствую, как проминается подушка – Андрей подкладывает под голову локоть. Почти сразу замирает, дышит ровно, глубоко. Жду пока мужчина уснёт, а затем поднимаюсь, аккуратно переползаю через него и иду в ванную комнату. Там из небольшого настенного зеркала на меня смотрит изувеченное лицо. Нет, не моё. Чужое. С безразличием и пустотой в зелёных глазах. Когда-то они были красивыми, глубокими, но с затаённой невысказанной болью и страхом. Теперь в них нет ни того ни другого. Лишь тупое равнодушие среди кошмарного буйства гематом, ссадин и кровоподтёков.
Я кричу…
Беззвучно.
Широко открываю рот, напрягая каждый мускул на лице, не реагируя на острую боль и кровь, сочащуюся из ранок на пересохших и от того мгновенно потрескавшихся от натяжения губах. Кричу на эту изувеченную, едва живую незнакомку в отражении.
А она на меня…
До рассвета не покидаю гостиной – снова то же самое кресло. На журнальном столике не осталось оружия, обойм или патронов. Только беспорядок, грязная посуда и мусор.
– …ра.
В который раз выпадаю из реальности. Не слышу и не понимаю, что происходит вокруг.
– Лера!
Перевожу внимание на Андрея – он за рулём, измождённое небритое лицо выглядит бледным, почти белым в свете пасмурного утра. Машина незнакомая. Не БМВ, какая-то другая, но мне в сущности плевать.
– Всё нормально?
– Да, – собственный голос кажется чуждым и отчего-то пугает.
Сколько я не разговаривала?
– Тебе… нужны таблетки? – интересуется с запинкой, словно до последнего не хотел об этом спрашивать. – Если да, то скажи – я достану.
– Нет. Не нужны. Всё хорошо, – никогда ещё ложь не давалась мне с такой лёгкостью.
Андрей медлит, смотрит в глаза, блуждает внимательным взглядом по моему лицу. Что хочет отыскать в нём, непонятно.
– Скоро мы уедем, как я и обещал. Ты не передумала?
Перевожу внимание на небольшой белый фургон с зелёным логотипом, припаркованный у парадной впереди – клининговая компания. Андрей заказал её, чтобы уничтожить все следы нашего пребывания в той квартире. Заметает следы.
– Нет. Я не хочу здесь оставаться.
Следует короткая пауза, а затем:
– Хорошо. – Он заводит двигатель, и машина уверенно трогается с места, покидает ничем не примечательный типовой двор.
Последний перевалочный пункт перед тем, как покинем город. На этот раз номер в дешёвом отеле на окраине города. По-прежнему не могу спать – теперь меня посещают кошмары, стоит лишь закрыть глаза. Жуткие картины прошлого, смерть родителей, смерть Лизы и брата. Я постоянно вижу их лица. Бледные. Мёртвые. Жуткие. Они смотрят на меня стеклянными равнодушными глазами…
Больное воображение рисует то что ему заблагорассудится, ведь остатками здравого смысла понимаю, помню – я никогда не видела их мёртвыми… Только маму, лежащую лицом в песке и строительной пыли на истрескавшемся от времени бетонном полу. На одно короткое мгновение. Однако и его хватило, чтобы это лицо преследовало меня следующие девять лет.
Распахиваю глаза, в отражении всё та же незнакомка. Ничего не поменялось. Только ванная комната другая.
Беру машинку и неторопливо сбриваю оставшиеся некогда красивые длинные волосы. Такие же красивые, как когда-то были глаза. Бреюсь наголо до тех пор, пока не проступают отчётливо каждая ссадина, каждая гематома или покрывшаяся багровой коростой рана. Пока боль от прикосновения к ним машинкой не притупляется.
