– Никак. Он об этом не знал. О сердечных делах я могла говорить только с мамой. Мы обе понимали, что если что-то дойдет до Борисыча, то он может сгоряча таких дров наломать, что мало не покажется. После института я чуть не вышла замуж за своего одногруппника, мы какое-то время даже жили вместе, но потом у него появилась другая, он мне честно об этом сказал, и мы разбежались. Я пострадала, пострадала и устроилась экономистом на одно московское предприятие. Несколько лет проработала в Москве, а потом вернулась домой, и отец устроил меня в банк, где заместителем председателя работает Горыч, его друг детства. Я позднее как-то случайно встретилась со своим бывшим женихом. Мне он показался каким-то жалким и затюканным, но он уверял, что счастлив и доволен жизнью. Да и бог с ним! Все, что ни делается, к лучшему, – весело проговорила Марьиванна.
– А Леха? – задал вопрос Федор.
– Основательно решил во всем разобраться? – рассмеялась Марьиванна. – Ну да ладно. В Ялте у Борисыча на глазах погибли Лешкины родители. Их новенькая, недавно купленная машина попала в аварию. Выжил только Леха, и папа сам отвез его в больницу. Лехе было тринадцать лет, и у него никого не осталось, кроме престарелой бабушки. Борисыч почему-то без раздумий проникся к пацану симпатией и взял над ним шефство. Папа помогал ему как мог, Леха часто останавливался у нас, они с отцом о чем-то постоянно много беседовали и спорили. Леха с удовольствием возился со мной и с Борей. Водил нас в кино, в парк, решал наши детские конфликты во дворе. В общем, вел себя как старший брат, живущий где-то в другом городе и приезжающий на каникулы домой. Мама его тоже очень любила. Она была очень веселой и смешливой. Ты не поверишь, но только рядом с ней Леху можно было увидеть хохочущим. Потом Леха поступил в военное училище, окончил его, успел послужить в войсках специального назначения, повоевать в Анголе, а когда ему все эти игры в солдатиков надоели, он вернулся к папе и уже много лет работает на него. Неправильно сказала. Не на него, а с ним. Он ему и как сын, и как телохранитель, и как преданный помощник, а сейчас еще и как нянька. Борисыч иногда орет на него благим матом, но они оба знают, что это не всерьез. На самом деле папа искренне к нему привязан, но боже упаси, если кто-то об этом узнает. Фасонит по старинке, согласно своим дурацким понятиям. Вот такая у меня странная семейка.
– Машуля, быстро вниз! – скомандовал Федор и присел на корточки. Девушка тут же последовала его примеру.
– Что случилось? – спросила она с тревогой в голосе.
– Да черт его знает. Милицейская машина спокойно ехала по дороге, а потом резко остановилась – наверняка ерунда какая-нибудь, но береженого Бог бережет, – проговорил Федор, осторожно выглядывая из травы. – Вроде дальше поехала. Ну, пошли.
Молодые люди поднялись и, оглядываясь на ставшую еле заметной дорогу, побрели в сторону старых казарм.
– Федя, а знаешь, как тебя Борисыч с Лехой прозвали? – смеясь, спросила Марьиванна.
– Знаю, – пробурчал Федор, – Фикусом.
– А знаешь почему? Потому что при знакомстве ты на них произвел впечатление эдакого нежного домашнего цветочка, вот они тебя и назвали домашним Фикусом. А мне даже нравится. Расскажи о себе, а то у меня какое-то странное ощущение. С одной стороны, мне кажется, что я тебя знаю очень давно, а с другой – ничего о тебе не знаю. Откуда ты, кто твои родители? – проговорила Марьиванна.
Федор пожал плечами и очень кратко поведал свою биографию. День на удивление был не по-осеннему теплый и солнечный. Непринужденно и весело болтая, молодые люди дошли до старых казарм. Когда и кем были возведены эти серые мрачные здания, было неизвестно, но их все в Глуховецке называли старыми казармами. Три длинных разрушенных здания с толстыми, в метр толщиной стенами из дикого камня, в которых на одинаковом расстоянии чернели узкие оконные проемы. Выбрав солнечное безветренное место, молодые люди наконец решили сделать привал. Оба устали, вспотели и проголодались. Слегка перекусив, они скинули обувь, чтобы дать ногам отдохнуть, и улеглись на теплую каменную площадку, окруженную сухой коричневой растительностью. Закрыв глаза, они наслаждались тишиной и покоем под лучами последнего ласкового осеннего солнца.
– Так бы и лежала тут вечно, – лениво пробормотала Марьиванна с блаженной улыбкой.
– Еще пять минут – и подъем, – сонным голосом ответил ей Федор.
– Федь, ну давай хоть полчасика еще поваляемся? Когда еще такая возможность представится, – заканючила Марьиванна, не открывая глаз. Федор привстал, повернулся к девушке и, наклонившись над ней, нежно поцеловал ее в губы. Марьиванна обвила его шею руками и ответила страстным поцелуем.
– Все, подъем, – прошептал, глубоко задышав, Федор и ласково куснул ее за мочку уха. Марьиванна смешно сморщилась и открыла глаза.
– Ну ты и садюга! – пробормотала она, сладко потянувшись, и с горестными вздохами начала обуваться.
Через пару минут они уже шагали в сторону еле заметной тропы, которая была началом подъема на гору.
