Было раннее прохладное утро, когда Федор и Марьиванна, стоя у дороги, смотрели вдаль, туда, куда пролегал их запланированный маршрут, то есть через лес Федоскинского заповедника к вершине Лебяжьей горы. Глядя на вершину, Савченко начал занудно рассчитывать время, за которое они смогут достичь цели. По слухам, расстояние до верхушки от старых заброшенных казарм, с которых начинался подъем на гору, приблизительно восемь километров и еще порядка шести или семи километров до казарм от дороги, где сейчас они стояли. Итого километров четырнадцать или пятнадцать. По прямой это расстояние, вполне можно пройти не спеша средним шагом со скоростью около трех километров в час за пять-шесть часов. Но если брать во внимание болезненные ощущения от каждого шага в ноге и в шее, да еще рюкзак весом килограммов пять, то приблизительное время пути будет часов десять, рассудил Федор. Это как раз средний световой день в октябре. А, следовательно, в лучшем случае они доберутся до вершины горы уже в темноте. Сколько времени займет спуск, было неизвестно, и место, где удастся переночевать, тоже оставалось под большим вопросом. С восьми лет и до окончания института Федор активно занимался плаванием и имел очень неплохие результаты. Но опыта передвижения по густому разношерстному лесу у него, как у городского жителя, не было. Марьиванну, судя по всему, даже не стоило об этом спрашивать, чтобы не пугать.
– Ну что, пошли? – бодро проговорил Савченко, весело глянув на девушку.
– Давай, – неуверенно ответила та, и они тронулись в сторону Лебяжьей горы.
Первые два часа пролетели довольно быстро и дались обоим легко. Нога вроде как-то расходилась, и Федор в какой-то момент даже забыл о ней. Если лишний раз не вертеть головой, то и шея не особенно беспокоила. Как по заказу, выглянуло солнце, и день предвещал быть солнечным и довольно теплым. Молодые люди шли ровным спокойным шагом по укатанной глинистой дороге среди огромного поля, покрытого высокой грязно-коричневой травой, порой перепрыгивая или обходя по краю огромные лужи, и весело болтали о всяких пустяках.
– А что случилось с твоим братом? – в какой-то момент спросил Федор. Правда, он тут же пожалел о своем вопросе, заметив, как нахмурилась девушка.
– Грустная история, – помолчав, спокойно ответила Марьиванна. – Борисыч, сколько я себя помню, всегда делал все, чтобы мама, Боря и я были как можно дальше от его мутных дел. Он приложил максимум усилий, чтобы Боря поступил на физико-математический факультет, куда очень сильно хотел попасть. Боря вообще был очень умный, добрый и совершенно не типичный для нашей семейки. А потом Борю понесло в ядерную физику. Он защитил в Курчатовском институте диссертацию, и ему пророчили большое будущее в том мире. Но тут случился Чернобыль, и Борька рванул туда добровольцем. Причем мы об этом узнали только тогда, когда он уже оказался на больничной койке. Когда Бори не стало, я единственный раз в жизни видела у Борисыча на глазах слезы. Вскоре умерла и мама. После этого отец как-то отошел от дел и даже на какое-то время погрузился в религию. Правда, ненадолго, – закончила свой рассказ девушка. – Кстати, я думаю, что твое внешнее сходство с Борей тоже сыграло немалую положительную роль в решении Борисыча тебе помочь.
Какое-то время они шли молча.
– Как тебе удается с ним ладить, ведь вы абсолютно разные люди? – спросил Федор.
– По-разному. В детстве я была жуткой непоседой. Отец появлялся дома два-три раза в неделю, и это всегда было праздником. Подарки, вкусности, цветы, смех, шутки. Правда, потом, перед его очередным уходом, они с мамой порой сильно скандалили, но все равно мы его всегда с нетерпением ждали. Мне всегда было интереснее играть во дворе с мальчишками, чем в куклы с девчонками. Если Боре иногда мог прилететь от отца подзатыльник, то мне любые шалости сходили с рук. Он меня никогда даже не ругал. Если я что-то вытворяла, то, ты не поверишь, Борисыч терялся, как ребенок, не зная, что со мной делать. Я, естественно, этим всегда бессовестно пользовалась. Правда, иногда в такие минуты ему на помощь приходила мама, она уже не церемонилась. Получить от нее мокрой тряпкой по заду было в порядке вещей.
– Почему ты зовешь его Борисыч, а не папа?
– Да нет, сейчас иногда зову и папой тоже. Просто в детстве мне были жутко интересны его дела, и я постоянно совала свой нос куда не надо. Я слышала, как все его зовут Борисычем, и мне казалось, что если я его буду тоже так называть, то он разрешит мне быть рядом с ним. Ну, типа я стану своим человеком в его среде. Вот так и повелось. А кроме того, ему было так спокойнее, он же до сих пор старается, чтобы никто не знал, что я его дочь. У меня даже фамилия мамина.
– Ты очень эффектная барышня, и наверняка у тебя всегда была куча поклонников. Как Борисыч на это реагировал? – улыбаясь, спросил Федор.
