«Откуда он всё это может знать?» – что-то подобное Игорь не так давно слышал, но тогда это звучало весело, с гордостью за своих, сейчас же апокалиптические предсказания Григоряна вызывали глухую тревогу. Игорь уже не помнил, кого именно он спрашивал, вероятно, кого-то из коллег по оргкомитету Партии конституционных демократов. Они все вместе поехали на конференцию в Вильнюс, а в это время в Москве на Манежной площади проходил двухсоттысячный митинг демократических сил, самый большой в истории. Но о митинге Игорь узнал, лишь вернувшись в Москву.
Так вот, этот кто-то, лучше Игоря осведомлённый (Игорь не так давно пришёл в демократическое движение), а может, в соответствии с неистребимым русским «авось», отмахнулся:
– Григорян вечно придумывает разные сенсации. Привык общаться с корреспондентами.
Игорь слегка успокоился, и все же – его долго не оставляло чувство, что что-то подобное в самом деле может произойти. Не в Малаховке, так в другом месте. Однако не рвануло и ни о каких бейтаровцах Игорь больше не слышал. Они, скорее, существовали только в воображении Григоряна и «памятников»[40]. Всё постепенно успокаивалось.
Странно, что это вернулось после победы демократов. Женя Маслов утверждал, что баркашовцев допустили в Терлецкий парк с санкции мэрии.
Вид баркашовцев, нацистов, вывел Игоря из себя. Если что, если потребуется уезжать, у него не будет выхода, придётся резать по живому…
…Он по-прежнему разрывался между Юдифью и Изольдой. Он ничего не мог решить, это было выше его сил: любовная трясина, мучительный треугольник, из которого не было выхода – трясина затягивала всё сильнее. В какой-то момент Игорь осознал, что зашёл слишком далеко, и испугался – вся прежняя жизнь рушилась, – он подумал отыграть назад, но хода назад не было, сама история обрушилась на него.
Карабах[41], Сумгаит[42], огонь всё ближе подбирался к Баку, где жила Изольда. После Сумгаита армяне, кто попредприимчивей и умнее, начали срочно уезжать из Азербайджана. Но Изольда… она задержалась из-за него, пыталась поменять квартиру на Москву… На нём, пусть и невольно, лежала вина. Немалая часть вины… Изольда ведь вполне могла уехать в Германию с Гелочкой… Или в Израиль…
Когда Игорь весной летал в Баку, он остановился как-то перед закрытой парикмахерской.
– Парикмахер был армянин, убежал, – торжествующе, не скрывая удовлетворения, пояснил местный азербайджанец.
Тогда же весной Игорь был в гостях в культурной докторской азербайджанской семье. Две симпатичные девушки-студентки весь вечер ругали армян. Игорь молчал, хранил свою тайну. Изольда… Она всего на четверть армянка… Той весной, стоило только заговорить, сразу чувствовалось напряжение, но на улицах пока было тихо. Однако с лета восемьдесят девятого года стало трясти всё сильнее – появились тысячи озлобленных беженцев-еразов[43], на площади перед Домом правительства – на эту площадь выходила часть окон из Изольдиной большой квартиры, которую лет за десять до того получил её дедушка, – шли почти непрерывные митинги, по ночам жгли костры, иногда пели и выкрикивали лозунги, озлобление нарастало день ото дня, становилось всё опаснее, обстановка всё больше выходила из-под контроля.
Изольда очень боялась из-за Гелочки, ведь та больше чем наполовину армянка; не могла из-за криков и пения спать по ночам. Их двор напротив Дома правительства всё больше превращался в отхожее место, там сутки напролёт бродили тёмные, озлобленные, опасные люди…
Игорь по телефону убеждал Изольду на время переехать в Москву, предлагал снять квартиру. Изольда не решалась, она пыталась обменять свою шикарную квартиру на Москву, но у неё ничего не получалось. А время ускользало. Становилось всё опасней. Лишь какой-то прохиндей вроде бы соглашался на обмен, но взамен требовал, чтобы Изольда вышла за него замуж.
Между тем Игорь летал в Баку, Изольда – в Москву, узел затягивался всё сильней. Странно, но они всё ещё верили в человеческий разум, надеялись, что власти примут нужные меры, их, как и миллионы других людей, усыпили мифы о братстве народов, о новой общности… Но власть бездействовала, а страна всё больше сходила с ума – в разных республиках по-разному. Пожар разгорался всё сильней…
В январе девяностого в Баку начались ожидаемые армянские погромы. Игорь каждый день звонил Изольде – с её слов он представлял, как погромщики ворвались в соседний дом и выбросили в окно с восьмого этажа пожилую женщину с дочкой, как вынесли завёрнутую в ковёр девушку и, не разворачивая, в ковре, бросили в костёр; представлял, как мародёры тащат вещи, знал, что стреляют в районе Гальяновских казарм, что там идут бои, есть много раненых и убитых, – и всё же смутно представлял обстановку. Он пообещал Изольде прилететь.
