Мужчина вытянулся в струнку и, вскинув подбородок, заговорил торжественно, явно обращаясь к Максу. Остальные тоже подняли свои бокалы, и золотистое шампанское заискрилось в свете ламп. Макс слушал поздравления и польщенно улыбался. Пока гость говорил тост, Аня украдкой огляделась и наконец заметила Катарину.
Катарина стояла в стороне, рядом с крупным мужчиной с военной выправкой и холодными, почти прозрачными глазами. Ее платье и впрямь оказалось восхитительным: строже, чем у Ани, с высоким поясом и свободными рукавами, черное с блеском. А еще Катарина была единственной, кто украсил себя живой, а не бумажной розой, и цветок удивительно шел ее высоким белокаменным скулам. Но когда Аня встретилась с ней взглядом, сразу захотелось отступить в тень — подальше от нее, от Макса и всех остальных. Аня попыталась высвободить руку, но Макс, почувствовав это, прижал ее локтем и накрыл ладонью. У Катарины вспыхнули щеки.
Невысокий мужчина закончил, и зал разразился овациями и выкриками. Зазвенели бокалы. Улыбаясь, Макс тоже приподнял свой и сделал глоток. Вновь заиграла музыка — вступили скрипки, затем виолончель и флейта — и кавалеры стали приглашать на танец дам.
— Ты хотела сбежать? — спросил Макс.
Аня смутилась еще больше.
— Просто я здесь никого не понимаю… А что он сказал?
— Что я хороший человек. Потанцуем?
Он поставил свой бокал на каминную полку и вывел Аню в центр зала. Им тут же освободили место, провожая улыбками и шепотками. Рука в перчатке легла на талию, вторая сжала ее пальцы, Макс сделал шаг, прижавшись всем телом, и Аня, повинуясь его напору, отступила. Они закружились по залу.
Аня почти не умела танцевать. Ноги путались в подоле платья, так что два или три раза она оступилась. Но Макс, кажется, ничего не заметил. Он нес ее перед собой так, будто она ничего не весила. Ане оставалось только успевать за его уверенными шагами.
Сердце колотилось. С непривычки было трудно дышать, но Аня не могла остановиться, чтобы перевести дух. Макс держал ее очень крепко.
Правая рука стискивала пальцы, сочленения и поршни механической перчатки обжигали холодом и царапали голую спину. Казалось, он готов был забраться под золотую шкуру ее платья и даже под кожу.
Казалось, она готова была позволить ему все.
1. Повторите, Август, я с радостью побуду вашим переводчиком (
1. Повторите, Август, я с радостью побуду вашим переводчиком (
Катарина
На праздник собрался весь цвет общества — кроме разве что рейхсфюрера, но тот, возможно, был слишком занят. Внутренний двор замка наполнили машины, гостиную — подарки, которые ждали своего часа. Каждый гость стремился подойти к Максу, пожать руку, заполучить его благосклонную улыбку. Катарина наблюдала за этим со стороны, следуя за Максом молчаливой тенью. Ей приятно было видеть, что им восторгаются, его уважают. Наверняка всему рейху приходилось считаться с его мнением.
Конечно, о даре знали только адмирал Канарис и высшее руководство. Но, даже притворяясь обыкновенным человеком, Макс умел производить впечатление. Любая женщина становилась под его взглядом податливой, как воск. Любой мужчина искал его дружбы или покровительства. Даже юный Август Канарис. Краем уха Катарина слышала их разговор в холле, когда Август увел Макса подальше от отца.
— Понимаете, герр Нойманн, — говорил он вполголоса, прячась за общим гомоном, — я намереваюсь жениться на одной прекрасной фройляйн. Но сейчас такое время, и сделать это чрезвычайно трудно!
— Вот как? — Макс притворялся, что удивлен, хотя Катарина отлично знала: он был в курсе всего, что происходило в семьях гауляйтеров и генералов. Его сеть осведомителей работала не только в Советском Союзе.
— Теперь она должна предоставить кучу бумаг о своем происхождении и, представьте себе, даже пройти медицинское обследование! А мой отец… — Август воровато оглянулся на генерала, который в этот момент подходил к ручке чьей-то жены. — Мне нужна небольшая поблажка…
Конечно, Макс пообещал похлопотать, и Август, как и многие, тут же попал в круг его обожателей, почитателей, должников. В высшем обществе Макс чувствовал себя удивительно свободно, несмотря на тяжелое детство. И как же неуместно, неловко выглядела рядом с ним эта русская девчонка — его новое маленькое увлечение.
Все это не могло быть всерьез, но отчего-то лютая злость пожирала Катарину изнутри. Она стояла у стены, вдавливая ногти в собственные ладони, и смотрела, как Макс, прямой и стремительный, кружит по залу Аню, а та еле переставляет вслед за ним неуклюжие, не привыкшие к высоким каблукам ноги. Жалкое и в то же время до крика невыносимое зрелище.