— Я тоже так думал, — ответил Канарис, и в его голосе прорезался металл. — Но союзникам рассказывают о планах, а Нойманн темнит. Кроме того, он прекратил поставлять рейху ваших воспитанников…
— Может, потому, что вы бездарно ими распоряжаетесь? — перебила его Катарина, чувствуя, как темнеет в глазах, а лицо покрывается горячими пятнами гнева. — Мальчики были лучшими разведчиками, а вы их просто…
— За это я уже извинился, — мягко сказал адмирал.
— Перед кем? Перед Максимилианом? Мне вы ни слова не сказали…
Мимо проходила Герта с мини-пирожными на подносе. Канарис сцапал угощение и улыбнулся Герте как-то хищно, будто уже выбирал новых жертв. Катарина едва сдержалась, чтобы не погнать ее с праздника куда подальше — во флигель, в спальню, под замок, лишь бы она никогда не попадалась на глаза людям в военной форме.
— Послушайте, Катарина, идет большая война, — пробормотал Канарис, наклонившись ближе, чтобы никто их не подслушал, и поднес ко рту пирожное. — И дальше будет только хуже, в том числе из-за Нойманна. Так что мне понадобятся все. Считайте это мобилизацией.
Катарина почувствовала, как немеют ноги. Ледяная вода поднялась от кончиков пальцев вверх, к голове, зашумела в ушах, и звуки праздника утонули в этом шуме.
— Максимилиан никогда вам их не отдаст, — процедила она, крепко сжав зубы, чтобы не дрожал подбородок. — Можете не рассчитывать, адмирал.
— Его никто и не спросит. — Канарис досадливо цыкнул. — Приказ вермахта и точка.
Он кивнул на Макса и Аню, которые кружились в дальнем конце зала.
— За девушкой уже идут. Очень скоро вам может понадобиться моя помощь, поэтому… Всё в ваших руках, Катарина, — добавил он и ушел за следующей порцией шампанского.
Танец кончился, гости стали аплодировать — оркестру, друг другу и особенно Максу и его спутнице. Макс улыбнулся ослепительно и беззаботно, поблагодарил и поцеловал Ане руку. Поймав взгляд Катарины, он наклонился к Ане и что-то прошептал ей на ухо. Она звонко рассмеялась.
Борух
Белая накрахмаленная рубашка давила в плечах, а дурацкая бабочка стягивала горло. Еще очень чесалась нога. Борух разносил напитки, и каждый бокал на его подносе был из настоящего хрусталя, а в нем золотилось дорогое шампанское. Эберхард сразу дал понять: если упадет хоть один, Боруху не жить. Глупая угроза. Да и учитель все равно занят тем, что распекает Ансельма за какую-то мелкую оплошность.
Держа поднос на ладони, Борух остановился у окна, за спинами гостей, и стал чесать одной ногой другую, пока его никто не видит. Его бокалы стояли намертво. Пожалуй, он мог бы носить их хоть на голове: тренировки Эберхарда, какими тяжелыми бы они ни были, давали свои плоды — Борух чувствовал себя ловчее, сильнее и быстрее, чем когда-либо. Потом он поймал на себе грозный взгляд Катарины — пришлось выпрямиться и снова пойти по кругу зала. Напитки, пожалуйста, кому напитки!
Конечно, на самом деле он ходил молча, с постным лицом. Но у себя в голове зазывал на манер разносчика газет из Вроцлава. Когда-то, еще в прошлой жизни, Борух просыпался по утрам от его голоса, который слышали даже на другом конце улицы. Забавный был человек, подпрыгивающий и звонкий, как его велосипед, с большим еврейским носом. Он кричал на нескольких языках, на идише тоже. Однажды привычное пронзительное «Газеты, пожалуйста, кому газеты!» оборвал сухой треск автоматной очереди. В тот миг Борух почувствовал, как мир сдвигается с оси и медленно сползает в пропасть. Он ни разу не вспоминал разносчика, а вот сейчас, среди мужчин с изломанными крестами на воротничках и лацканах, вдруг очень захотелось так же закричать. Стать таким же смелым.
Вот только отсутствие страха — это еще не смелость.
Чьи-то огромные лапы схватили сразу два бокала за тонкие ножки. На секунду Борух испугался, что ножки сейчас переломятся, как подтаявшие сосульки. Он поднял взгляд и увидел огромного адмирала — того самого, Канариса, которым пугала Далия. Один из бокалов Канарис протянул Катарине — это значит, Борух уже сделал полный круг и пошел на новый. На подносе остался всего бокал. Борух отступил к стене и встал за плечом Канариса с невозмутимым видом, будто не хотел мешать танцующим. На самом деле он собирался подслушивать.
— Союзникам рассказывают о планах, а Нойманн темнит, — гудел Канарис, обращаясь к Катарине. — Кроме того, он прекратил поставлять рейху ваших воспитанников…
— Может, потому, что вы бездарно ими распоряжаетесь? — прошипела в ответ Катарина. — Мальчики были лучшими разведчиками, а вы их просто…
— За это я уже извинился, — ответил Канарис.
Черта с два, подумал Борух. Пару недель назад этот самый Канарис приезжал в замок — но не для того, чтобы извиняться, а чтобы поругаться с герром Нойманном за закрытыми дверями. Тогда они говорили вроде о шахматах, но на самом деле о чем-то другом, более важном, более тревожном.