Что касается до меня, то я слышал; этот плачевный голос ещё раздавался в моих ушах. Я сделал отчаянное усилие над собою и спросил таинственного незнакомца, кто он и чего он от меня желает.
— Бедный Павел! Кто я? Я тот, кто принимает участие. Чего я желаю? Я желаю, чтобы ты не особенно привязывался к этому миру, потому что ты не останешься в нём долго. Живи как следует, если желаешь умереть спокойно, и не презирай укоров совести: это величайшая мука для великой души.
Он пошёл снова, глядя на меня всё тем же проницательным взором, который как бы отделялся от его головы. И как прежде я должен был остановиться, следуя его примеру, так и теперь я вынужден был следовать за ним.
Он перестал говорить, и я не чувствовал потребности обратиться к нему с речью. Я шёл за ним, потому что теперь он давал направление нашему пути. Это продолжалось ещё более часу в молчании, и я не могу вспомнить, по каким местам мы проходили. Куракин и слуги удивлялись. Наконец, мы подошли к большой площади между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец подошёл прямо к одному месту этой площади, к которому, конечно, я последовал за ним, и там он снова остановился.
— Павел, прощай, ты меня снова увидишь здесь и ещё в другом месте.
Затем шляпа сама собою поднялась, как будто бы он прикоснулся к ней; тогда мне удалось свободно рассмотреть его лицо. Я невольно отодвинулся, увидев орлиный взор, смуглый лоб и строгую улыбку моего прадеда Петра Великого. Ранее, чем я пришёл в себя от удивления и страха, он уже исчез... Я сохранил воспоминание о малейшей подробности этого видения и продолжаю утверждать, что это видение, а не сон, как желает уверять Куракин. Иной раз мне кажется, что всё это ещё совершается предо мною. Я возвращался во дворец изнеможденный, как бы после долгого пути, и с буквально отмороженным левым боком. Потребовалось несколько часов времени, чтобы отогреть меня в тёплой постели, прикрытого одеялами».
В конце концов вспышки безумия привели Павла к печальному финалу:
«Современники замечали, что в течение четырехлетнего царствования Павла стало заметно ухудшение характера государя. Усиление цезарского безумия до крайних пределов увеличивало опасность, грозящую государству, подданным и лицам, окружавшим государя».
Против Павла был составлен заговор и в ночь на 12 марта 1801 года он был убит.
Список высочайших особ, страдавших психическими расстройствами, отнюдь не исчерпывается приведёнными выше. В любом монаршем доме были свои сумасшедшие. Каждая династия королей, императоров, царей время от времени возводила на трон безумцев. Можно только посочувствовать современникам умалишённых монархов, вынужденным терпеть болезненные выходки своих правителей.
Новое время знаменовалось постепенным изменением отношения общества к психическим расстройствам и людям, страдающим ими. Болезненная подозрительность в отношении любых проявлений психической патологии и воинствующий аскетизм средневековья постепенно уступали место живому интересу к внутреннему миру человека, и к его изменениям вследствие тех или иных причин. Источник психических заболеваний стали искать не в кознях дьявола, а в нарушениях работы мозга; исследования в этом направлении велись уже с XVII века и были связаны с именами Бекона, Зеннерта, Уиллиса, Заккиаса (последнего считают основоположником судебной психиатрии), Штааля, Гофмана, Серье, Морганьи и многих других. Особо следует отметить деятельность французского врача Филиппа Пинеля — именно он первым снял цепи с душевнобольных. Это случилось во время Великой французской революции.
Это было удивительное время. Время великих открытий и великих заблуждений. Время блестящих ученых и величайших мистиков и шарлатанов. Время Месмера и Калиостро, время «животного магнетизма» и «телесной регенерации». Именно это время — XVIII — XIX века — стало переломным в переходе от мистического, сверхъестественного отношения к проявлениям человеческой психики к естественнонаучному, познавательному подходу. Это время заложило основы тех великих открытий в области физиологии и патологии мозга, которые были сделаны в XX веке.
