Воспитатель Павла Эпинус дал своему воспитаннику потрясающую по точности и меткости характеристику:
«Голова у него умная, но в ней есть какая-то машинка, которая держится на ниточке, — порвётся эта ниточка, машинка завернется и тут конец уму и рассудку».
С каждым годом «ниточка» рвалась всё чаще, а проявления расстроенной психики становились всё заметнее. Болезненно подозрительный, мнительный, погружённый в мир фантазий, Павел был настоящим пугалом для окружавших его людей:
«Сумрачный цесаревич даже в среде семьи сделался суров и подозрителен до такой степени, что никто не мог поручиться за себя даже за завтрашний день: запальчивость и резкость Павла не знала пределов, когда ему казалось, что ему не повинуются или осуждают его действия... Он был подозрителен, резок и странен до чудачества. Несомненно, его странности, страстные, а подчас жестокие порывы намекали на ограничение и недостаточность ума и сердца».
После восшествия на престол признаки душевного расстройства ещё более усилились. Биограф императора свидетельствует:
«Кипучая работа императора коснулась всего. Прежде всего было объявлено гонение на круглые шляпы, отложные воротники, фраки, жилеты, сапоги с отворотами и панталоны. Особенное гонение было воздвигнуто на жилет. Император утверждал, что жилеты вызвали французскую революцию. В крепость попадали и за слишком длинные волосы, и за слишком длинный кафтан и проч. Все должны были носить башмаки, косички и употреблять пудренье волос. При встрече с императорской фамилией все должны были останавливаться и выходить из экипажа на поклон. Можно себе представить, сколько было дела у полиции...»
Многие историки отмечают, что у Павла часто наблюдались расстройства сна, кошмары, а также расстройства восприятия, которые приближённые императора осторожно называли иллюзиями. Вполне возможно, что речь на самом деле идет не об иллюзиях, а о галлюцинациях. Один из эпизодов острого галлюциноза не вызывает сомнений, поскольку документально изложен самим императором. Вот как выглядела эта сцена в описании самого Павла:
«Однажды вечером или, вернее, ночью я в сопровождении Куракина и двух слуг шёл по улицам Петербурга. Мы провели вечер у меня, разговаривали и курили, и нам пришла мысль выйти из дворца инкогнито, чтобы прогуляться по городу при лунном свете.
Я шёл впереди, предшествуемый, однако, слугою; за мною, в нескольких шагах, следовал Куракин, а сзади, в некотором расстоянии, шёл другой слуга. Луна светила так ярко, что было бы возможно читать; тени ложились длинные и густые. При повороте в одну из улиц я заметил в углублении одних дверей высокого и худощавого человека, завернутого в плащ, вроде испанского, и в военной, надвинутой на глаза шляпе. Он, казалось, поджидал кого-то, и, как только мы миновали его, он вышел из своего убежища и подошёл ко мне с левой стороны, не говоря ни слова. Невозможно было разглядеть черты его лица, только шаги его по тротуару издавали странный звук, как будто камень ударялся о камень. Я был сначала изумлен этой встречей; затем мне показалось, что я ощущаю охлаждение в левом боку, к которому прикасался незнакомец. Я почувствовал охватившую меня дрожь и, обернувшись к Куракину, сказал:
— Мы имеем странного спутника!
— Какого спутника? — спросил он.
— Вот того, который идет у меня слева и который, как мне кажется, производит значительный шум.
Куракин в изумлении раскрыл глаза и уверял меня, что никого нет с левой стороны.
— Как, ты не видишь человека в плаще, идущего с левой стороны, вот между стеной и мною?
— Ваше высочество сами соприкасаетесь со стеною и нет места для другого лица между вами и стеною.
Я протянул руку. Действительно, я почувствовал камень. Но всё-таки человек был тут и продолжал идти со мною в ногу, причем шаги его издавали по-прежнему звук, подобный удару молота. Тогда я начал рассматривать его внимательно и заметил из-под упомянутой мною шляпы особой формы такой блестящий взгляд, какого не видел ни прежде, ни после. Взгляд его, обращённый ко мне, очаровывал меня; я не мог избегнуть действия его лучей.
— Ах, — сказал я Куракину, — я не могу передать, что я чувствую, но что-то странное.
Я дрожал не от страха, а от холода. Какое-то странное чувство постепенно охватывало меня и проникало в сердце. Кровь застывала в жилах. Вдруг глухой и грустный голос раздался из-под плаща, закрывавшего рот моего спутника, и назвал меня моим именем.
— Павел!
Я невольно отвечал, подстрекаемый какой-то неведомой силой.
— Что тебе нужно?
— Павел! — повторил он.
На этот раз голос имел ласковый, но ещё более грустный оттенок. Я ничего не отвечал и ждал; он снова назвал меня по имени, а затем вдруг остановился.
Я вынужден был сделать то же самое.
— Павел, бедный Павел, бедный князь!
Я обратился к Куракину, который также остановился.
— Слышишь? — сказал я ему.
— Ничего, государь, решительно ничего. А вы?
