Когда дьявол поставил ему на бок клеймо, он выдавил немного крови и велел Палмеру собственной рукой написать этой кровью на земле своё имя. Незадолго до казни Палмер рассказал Сэмпсону Кларку, смотрителю тюрьмы, как однажды, поссорившись с одним молодым человеком, превратился в жабу и уселся у того на дороге. Молодой человек пнул его, у Палмера заболела голень, и в отместку он много лет изводил того человека своими чарами и порчей».
Нередкими были случаи психических расстройств среди людей, считавших себя жертвами ведовства:
«Пятнадцатилетний Мэтью Джилстон молотил в амбаре у преподобного Чепмена, когда к нему подошла закутанная в плащ с капюшоном старуха и попросила продать ей соломы на пенни. Он сказал «нет», и старуха пошла восвояси, бормоча что-то себе под нос. Как только она ушла, Мэтью выскочил из амбара, побежал в Мандерс-Хилл (а это в трёх милях от Уолкерна) и стал просить там в одном доме соломы на пенни, а когда ему отказали, подбежал к навозной куче, взял оттуда соломы, стянул с себя рубашку, завернул в неё солому и понес домой. Он не знает, что его побудило так поступить, помнит только, что его заставили, хотя как — тоже неведомо. Свидетели, видевшие Мэтью Джилстона во время припадка, подтвердили, что так всё и было и отметили также, что добежав до реки, мальчик не стал искать мост, а бросился через неё вплавь».
Огромное влияние на психику средневекового человека оказывало насаждаемое церковью убеждение в собственной греховности и неизбежной расплате за неё на Страшном суде. Идеей греховности были одержимы все — от крестьянина до короля, а поскольку спастись сумеют лишь единицы из числа наиболее праведных, большинство людей жило в постоянном тревожном ожидании ужасных адских мук. Масштабные сцены раскаяния, сопровождавшиеся самобичеванием, в которых участвовали сотни людей, были привычным зрелищем для средневекового города. В рыдающей толпе кающихся грешников можно было встретить не только ремесленников или крестьян, но и представителей высшего сословия и даже самого короля.
Безумие никогда не было привилегией какого-то одного класса. Психические болезни одинаково поражали как простых людей, так и сильных мира сего. В королевских покоях встретить сумасшедшего было так же легко, как в крестьянской избе или в доме ремесленника. Хроники королевских дворов Европы пестрят подобными историями.
Французский король Карл VI Безумный не зря носил своё прозвище:
«Он был очень впечатлительным юношей, склонным к страстным порывам и увлечениям. В его голове теснилось множество самых разнообразных проектов, из которых он, впрочем, не успел осуществить ни одного. С некоторого времени стали замечать, что у короля расстраивается рассудок. В 1392 году болезнь ещё более усугубилась лихорадкой. Едва оправившись от нее, Карл начал войну против герцога Бретанского. Во время этого похода умственное расстройство перешло в буйное помешательство. Карл поскакал, размахивая мечом, стал рубить направо и налево, нескольких провожатых ранил, нескольких убил. Его, наконец, остановили, и он впал в продолжительное беспамятство...
Во время маскарада 1393 года приступ повторился.
Затем безумие стало овладевать королем всё чаще и чаще. Последние тридцать лет он фактически не мог управлять страной. Все эти годы народ страдал от невыносимых бедствий».
Его внук, Генрих VI, унаследовал от деда не только корону, но и склонность к душевным расстройствам:
«Генриху было девять месяцев, когда умер его отец. Он наследовал после него две короны — английскую и французскую, но не смог удержать ни ту, ни другую. Он был добр, благочестив, целомудрен, честен, хорошо образован, но слаб и телом и умом... Генрих, подобно своему деду, французскому королю Карлу VI, впал в совершенное безумие. У него обнаружились признаки душевной болезни, и они становились всё более явными, а общественный и политический порядок в государстве слабел и разрушался, пока наконец в Англии не разразилась гражданская война, известная как война Алой и Белой Роз».
Испанка Хуана I Безумная стала королевой Кастилии в 1505 году, хотя к тому времени у неё были очевидными признаки душевной болезни. После смерти её мужа Филиппа ненормальности в поведении королевы резко усилились:
