Но пафосные речи не пригодились. Поле у Рубежа пустовало, ветер гнал мелкую поземку, горизонт позади севшей Стрелы незаметно переходил в такое же серое унылое небо. Рана оказалась самой обычной прорехой в насыпи Рубежа. Рядом с ней находился охранный пункт, откуда навстречу им уже спешил молоденький творец в армейской форме. Он выглядел ужасно растерянным и напуганным тем, что кто-то приблизился к этой далекой Ране, и едва мог произнести две фразы, не заикаясь. От вида печатей и подписей Аврума он и вовсе чуть не позабыл все слова.
Мик так никогда и не узнает, что, когда приказы о поимке Бартена доберутся и до этих далеких краев (благодарить стоило неслучайные перебои в работе Летящей почты), служащий, пропустивший их, поймет, что натворил. Но, спасая свою жизнь и жизни подчиненных, не решится никому в этом признаться.
– Нет! – творец махнул рукой мастерам с огнестрелами, готовым в случае чего поджечь паруса. – Взлетайте, Стихия позволит вам.
Он сделал какое-то сложное творение, направленное на Рану, – Мик даже не смог понять, к какой Стихии обращался творец, – и Рубеж открылся взлетевшей Стреле.
Они наконец-то были в Себерии.
Мик долго сидел зажмурившись, не решаясь посмотреть в окно, пока Рут тихонько не позвала его.
– Там все по-прежнему, – Рут безошибочно поняла, чего он боится. – Только чащи и ничего больше.
Орион, указав дорогу Бартену, возвращался на свое место. Он услышал слова Рут.
– Мы не будем пролетать над местами, где горели пожары, – сказал он, задумчиво глядя в темноту за окном. – К тому же, зная себерийцев, если хоть один из них остался жив, он сделал бы все, чтобы потушить лес как можно скорее.
– Конечно, они живы, – упрямо сказал Мик, уловив из всего сказанного одни только эти слова.
– Я хочу этого не меньше твоего, Мик. По милости Четырех, пусть я правильно помню место, о котором говорила Дая. От излучины Оги будет уже совсем близко, – в который раз повторил Орион, как будто правда опасаясь забыть.
…Мир был белый и холодный, и на самом деле только таким он всегда и был – Мик точно знал, с этого все началось и к этому же однажды обязательно вернется. Темной была смерть, и боль, и то, что навеки отражалось теперь в глазах Рут, но оно не могло длиться вечно, за всем этим обязательно должно было прийти снежное, звонкое, бескрайнее, незыблемое. Мик понимал, что вокруг очень холодно, но почему-то совсем не мерз. Это была метель и до краев налитая чашка молока, мех зверозуба и шерстяное платье Мирры на свадьбе. Хотелось остаться тут навечно, слиться с белизной, стать и холодом, и снегом, и ветром, упасть и не быть, вот только бы дотянуться, доползти, отыскать…
– Мик, – кто-то осторожно тряс за плечо. Он сморщился, чувствуя нараставшую головную боль. Сон не отпускал. Рут позвала еще раз, чуть громче: – Мик, мы прилетели. Садимся.
1010 год от сотворения Свода,
27-й день первого весеннего отрезка Безымянный Край
Кай
Кай с хрустом разломил сухую лепешку и откусил от меньшей части. Запасы все скуднели, добытого себерийцами на охоте и рыбалке едва хватало: ранняя весна – голодное время. Теперь все они целыми днями топили снег и выкапывали жесткие узловатые корешки, как научила Дая. Их отмывали, сушили на воздухе, растирали в муку и пекли из нее и талой воды сухие лепешки, которые тяжелым комом падали в пустой желудок. «Лес добр к тем, кого знает», – раз за разом повторяла Вьюга, когда они собирались, чтобы поесть, и делили нехитрую снедь. Доброта эта оседала на зубах землистым привкусом, но никто хотя бы пока не голодал. С каждым днем теснота давила все больше, выжившие прибывали с разных концов Себерии, скоро им придется думать не только о пропитании, но и о постройке нового жилья – грубых, наспех сколоченных домов, «ле́тей», как называли их себерийцы.
Кай протянул бо́льшую часть лепешки туда, где сидели Дарина с Литой:
– Я сыт уже. – Он сделал большой глоток воды, пытаясь заглушить сосущее чувство в подреберье.
Краем уха Кай слышал, как в другом конце комнаты Ласка уговаривает Мирру хоть немного поесть.
– Точно? – с надеждой и сомнением спросила Дарина.
– Ага, – Кай ощутил, как опустела протянутая рука.
Вновь послышался хруст – Дарина делила остатки лепешки.
– Спасибо, – пробубнила под нос Лита.
– Вьюга говорила, что скоро в силки будет попадаться куда больше добычи, – преувеличенно бодро сказала Дарина. Она повторяла это каждый раз, когда им удавалось поесть. – Дичь, конечно, с зимы отощавшая, но все равно.
Кай привычно кивнул, как кивал и соглашался со всем сказанным в подобных разговорах – о скорой весне, о непременных партизанских вылазках, об обязательных попытках помешать строительству Рубежа, которому вскоре предстояло быть воздвигнутым и вокруг Себерии. Послевкусие от этих бесед было таким же горьким и тяжелым, как от лепешек из кореньев.
– Пойдем? – Кай услышал, как Дарина встала с места. Они теперь никогда не задерживались за едой.
