Труднее обстояло дело со специалистами. Отдел кадров мог предоставить им работу на предприятиях главка, но большинство под всяческими предлогами отказались покинуть Москву. Одни внезапно воспылали любовью к престарелым родителям, с которыми нельзя разлучаться, не огорчая их. Других не пускали дюжины взыгравших недугов, иной раз не только своих, но и теткиных… Возражала теща, не пускал брат, бабушка заявила, что не переживет отъезда внучки. Словом, все зависело от заключения поликлиник, от ближайших и дальних родственников.
Просидев весь день в душном кабинете, Северцев и Кругликов не уговорили ни одного из сокращаемых ехать на какое-нибудь горное предприятие. Резкий звонок в коридоре, возвестивший об окончании этого необычного рабочего дня, оборвал неприятные разговоры.
Михаил Васильевич открыл форточку и глубоко вдохнул холодный воздух.
— Каждый уверяет, — проговорил он, — что всей душой стремится на периферию, но… не сразу, позже. Не хотел бы я сейчас слышать, как они костят нас с тобой.
Кругликов запустил руку в свою львиную гриву, в которой заметно выделялся клок седых волос.
— Да-да, — зло заговорил он, — выходит, далеко не каждый из нашего брата, специалиста, приходится к производственному двору.
— К сожалению, это так: иной инженер прямо со школьной скамьи сидит себе в конторе, как мышь под веником, и в ус не дует, — согласился Северцев, просматривая папку с бумагами.
— И к тому же, подлец, философствует: «Что мне, больше других надо, чтобы в пекло лезть? Пусть начальство геройствует, а я человек маленький». А ведь этот маленький человек в советском вузе изучал помимо инженерных наук еще и политэкономию и марксистскую философию, ведь его обучали государственно мыслить. Чему же он научился? — возмущался Кругликов.
— Может, гражданское мужество следует преподавать в качестве вузовской дисциплины с обязательным посещением лекций? — невесело пошутил Северцев.
Затрещал телефон, но Михаил Васильевич не стал снимать трубку. Когда трели замолкли, Кругликов решительно сказал:
— Начинать надо с самих себя. Я решил ехать на рудник. Иначе трудно будет агитировать!
— Погоди, Иван Иванович! Ведь ты же не попадаешь под сокращение…
— Разве в этом дело? Я вижу, у нас идет не простое количественное сокращение аппарата. Это — начало массового процесса. Будем переливать кадры из сферы управления в сферу производства… По совести скажу: не по душе мне работа в главке. Переводили меня сюда с рудника на укрепление, думал — пользу принесу, а чем занимаюсь? Сочиняю бумажки и собираю сводки! Место настоящего горняка, Михаил Васильевич, в шахте. Там, где проходит, прости за высокопарное выражение, горняцкая передовая. Верно? Этой передовой и побаиваются министерские забойщики. А мне-то что ее бояться?.. Батька мой саночником в угольной шахте всю жизнь проползал. Сам я первый хлеб коногоном заработал. Шахта для меня — мать родная. Человеком сделала, — улыбаясь, закончил Кругликов, глядя на Северцева спокойными серыми глазами.
— Все это правильно… Но, честно говоря, в какое положение ты ставишь меня?.. — несколько волнуясь, заметил Северцев. — Я не собираюсь возвращаться в тайгу.
— Это твое дело. Хотя я убежден, что там встретимся, — просто сказал Иван Иванович.
На следующий день на доске объявлений висел приказ Шахова о переводе горного инженера Кругликова И. И. на Сосновский комбинат. Ивану Ивановичу предстояло работать техническим руководителем рудника.
Пример Кругликова увлек и других. Кабинет Северцева стал походить на вербовочное бюро. Первой явилась Борисова, инженер-обогатитель. Она пришла просто посоветоваться: в Москве мыкается без своего угла, третий год снимает комнату. Дадут ей сразу квартиру на руднике? На какой срок надо ехать? Она призналась, что разводится с мужем и хочет уехать от него.
— Срока нет. На постоянную работу, Мария Александровна… И счастье найдете там, вы еще вон как молоды, — мягко добавил Северцев.
— Спасибо, я подумаю, — вздохнув, ответила Борисова.
Вслед за ней явился долговязый, с пышными черными бакенбардами Галкин. Он просил перевести его на любой рудник. Институт окончил только в прошлом году, случайно попал по разнарядке в главк. Горного дела практически не знает. Чтобы стать инженером, решил несколько лет поработать в шахте.
Поминутно поправляя пальцем съезжающие роговые очки, он рассказывал:
— Родитель мой военный, человек дисциплинированный. Уговаривает меня поехать на рудник, говорит, что я обязан ехать. Да я и сам чувствую: если сейчас не поеду, никогда уже не стану горным инженером. Разве это будет честно с моей стороны?.. Боюсь вот только — не справлюсь в шахте…
Северцев обнадежил молодого инженера, постарался внушить ему уверенность в собственных силах. Не обошлось без традиционного обращения к древней мудрости: «Не боги горшки обжигают!» Сутулясь, как всегда, Галкин ушел, гордый своим решением.
Собрался в отъезд и главный бухгалтер Евгений Сидорович Николаев. Старик не скрывал меркантильной причины: хочется оформить повышенную пенсию.
