Когда поезд тронулся, опять появился Морозов. Видно, он не мог долго сердиться.
— Я там у себя поспать лягу. А как захочу выпить, так ты меня сразу же разбуди, — попросил он.
— А как я узнаю, когда захочешь?
— А ты только разбуди! — пошутил горняк.
Часа через три, выспавшись, он пришел снова. Михаил Васильевич предложил ему стакан чаю.
Морозов, зябко поводя узкими плечами и шумно отхлебывая из плескавшегося стакана, с безразличной сосредоточенностью смотрел в окно.
Пестрая березовая роща сменяется черным распаханным полем. На горизонте выплыл силуэт хлебного элеватора, но его мигом заслонили бегущие навстречу поезду стройные ели. Потом показались кирпичные корпуса огромного завода. Высокая труба исчезла за грохочущими вагонами встречного состава, везущего бревна. И опять навстречу несутся ели… Изредка слышен предупреждающий рев электровоза. Поезд набирает скорость, все громче стук колес, все чаще мелькают ели, сливаются в сплошную темную стену.
— Девятые сутки поездом еду. Всю Азию пересек, теперь по Европе качу, а курорта что-то не видать. Поневоле запьешь! — оторвав невеселый взгляд от окна, проговорил Морозов и, почесав затылок, еще больше взъерошил и без того лохматые волосы.
— Базу подводишь, — улыбнулся Северцев. Встав, он достал сверху чемодан.
Морозов с любопытством пригляделся к нему: высокого роста, плечистый, Северцев управлялся с тяжелым чемоданом без всякого усилия.
— Могуч ты, Михаил Васильевич. Господь бог не обидел росточком, на гвардейский фасон скроил. Воевал небось в гвардии?
— Нет, в обыкновенной артиллерии… Пей, а с меня не взыщи, не буду, — сказал Северцев, извлекая из чемодана бутылку коньяка.
— А мне и подавно хватит, — все еще ежась, как от холода, отказался гость. Потом с неожиданной застенчивостью добавил: — Дома-то я, считай, почти не пью и здесь только для форсу мучился… Дескать, знай наших! Мы с Колымы… На материке наши все куражатся… — Он закурил, деликатно разгоняя ладонью папиросный дымок.
Северцев ощутил к нему сочувствие.
— Что с глазом-то? — спросил он.
— Известно что: на взрывных работах. Сам виноват, глупо рисканул. А в горняцком деле — ты это не хуже меня знаешь — баловать опасно… Осточертел мне Север, — внезапно вырвалось у Морозова. — Может, куда в другое место меня пошлешь?
— Если тебя начальство отпустит — пожалуйста. Горняки нужны везде.
На пороге купе показался лысый толстячок в бархатном халате, похожем на рясу. Он галантно поклонился, оскалив в улыбке два ряда золотых зубов.
— Пардон и тысяча извинений. Вы в преферанс играете?
Услышав утвердительный ответ, он, все так же улыбаясь, заключил:
— Прелестно. Разрешите пригласить?
— Что же, вечер долог, его нужно как-то коротать, — согласился Северцев.
— Давненько я пульку не гонял, — сказал Морозов.
Толстячок весело возразил:
— Знаем, знаем, как вы плохо играете. Гоголя читали.
Северцев перед зеркалом причесал поседевшие не по годам волосы и провел ладонью по высокому морщинистому лбу. С явным неудовольствием смотрел он на себя: лицо землистое, под глазами синие круги. Краше в гроб кладут. Измотан до того, что на лице один нос остался. В Москве нужно добиваться отпуска, а то еще хватит инфаркт, модная болезнь ответственных работников.
В коридоре было тихо. По-домашнему урчал самовар.
Путаясь в полах халата, толстячок провел Северцева и Морозова в последнее купе. Там уже все было готово для игры — бумага для записи, расчерченная жирными линиями, карандаши, две колоды карт, бутылка вина, яблоки.
В углу дивана сидел одетый в полосатую шелковую пижаму огромный, очень тучный человек с бычьей шеей. Он торопливо уписывал плитку шоколада, сдирая с нее серебристую обертку. Посапывая, он окинул Северцева приценивающимся взглядом. На Морозова глянул мельком, без всякого интереса.
Поздоровались. Сели за карты. Толстячок небрежно откинул полу халата и начал сдавать. На левой его руке красовался золотой перстень с крупным бриллиантом, игравшим всеми цветами радуги. Морозов не сводил с камня удивленных глаз. Заметив это, толстячок самодовольно разъяснил:
— Десять рублей стоит. По случаю купил. Это мой талисман, надеваю — только когда в карты играю. Приносит счастье. Правда, Сема?
Сема, рядом с которым обладатель перстня выглядел карликом, небрежно кивнул головой.
Вызвала удивление у Морозова и качающаяся на крючке шуба, подбитая бобровым мехом.
— Двадцать рублей отдал. Тоже по случаю… На нашем языке рубль тысячу стоит, — снисходительно пояснил толстячок удивленному Морозову.
Играли азартно, рисковали. К Северцеву карта не шла. При десятерной игре остался без трех, на мизере всучили две взятки. Толстячку, наоборот, везло. Он часто прикупал втемную и все равно выигрывал. Изредка они с Семой перекидывались только им понятными репликами: «Получать в Марьиной роще?»… «Условия те же?»… «Ты меня понял?»… Исходили эти реплики, собственно, только от толстячка, Сема кивал головой или мычал, издавая звуки, похожие на «угу».
Северцева начали раздражать эти бесцеремонные люди. После очередной реплики толстячка он резко заявил:
