Голос Птицына стал совсем ласковым:
— Я давно предупреждал тебя по-честному — не лезь на рожон, ты тогда не послушался совета… Теперь я опять хочу уберечь тебя от неприятностей… Чтобы мне выполнить последний пункт приказа — помнишь: о вашей судебной ответственности? — срочно напиши объяснение по акту ревизии. Меня беспокоят фиктивные наряды, разбазаривание бензина, подлог с платежными ведомостями. Надеюсь, ты знаешь, что бурильщики на перевале получали зарплату в разведке, хотя там не работали… Впрочем, этого ты и сам не отрицаешь…
Он перебирал пальцами пуговицы уже застегнутой шубы, поправлял шарф, потянулся за перчатками, лежащими на сейфе.
— Не отрицаю. Объяснение напишу, — тоже стоя уже у двери, стараясь вернуть себе спокойствие, говорил Северцев. И, взглянув в глаза Птицыну, с прямотою упорства спросил: — Что будет с Малининой? Отмените приказ?
Птицын отвернулся, шагнул к столу, взял папку.
— Я доложу товарищу Бурдюкову… Но думаю, что до выяснения всех обстоятельств дела он не захочет о ней и слышать… — Проходя мимо Северцева, он кивнул, озабоченно кашлянул. И вышел.
Из главка Северцев позвонил домой к Шахову. Телефон не ответил. Как объяснила потом секретарша, Николая Федоровича не было в Москве. Она же рассказала, что Шахов поправился, собирается скоро приступить к работе, но где он будет работать — еще неизвестно. Говорят, он хочет, чтобы его освободили от должности заместителя министра: здоровье у него уже все-таки не то…
Больше двух недель писал Северцев пространные объяснения о своих незаконных действиях на Сосновке. Он ничего не отрицал, вину за нарушение буквы закона целиком брал на себя и совсем запугал свое начальство утверждением, что некоторые законы изжили себя, поэтому они требуют отмены, так как сегодня мешают нашему росту. Передав в главк эти объяснения, Северцев позвонил в ЦК. Он рассчитывал встретиться с Сашиным, все рассказать ему, просить защиты. Но его постигла неудача. Сашин готовил материалы к Двадцатому съезду партии, сидел в другом здании и почти не бывал в своем кабинете. Звонить посоветовали только после съезда: раньше прием вряд ли возможен.
Потянулись дни ожидания разбора «дела Северцева», и Михаил Васильевич бесцельно слонялся по коридорам главка, ожидая вызова к начальству. Его не вызывали. Тогда Северцев запросился в отпуск. Птицын не отпустил, уверяя, что вот-вот с ним разберутся и тогда он будет свободен. Действительно, через неделю его пригласил к себе заместитель министра Бурдюков. При разговоре присутствовал один Птицын.
Войдя, Северцев огляделся: точная копия шаховского кабинета. Только хозяин этого кабинета был совсем не похож на Шахова, а вызывал воспоминание о памятнике Александру Третьему, чудовищной фигуре, торчавшей когда-то на одной из площадей Петрограда и прозванной в народе Пугалом. Различие было лишь в деталях: Пугало красовалось в мундире императорской гвардии, Бурдюков — в добротном современном костюме. Пугало восседало на коне-бегемоте, Бурдюков — в кресле. Северцев подумал, что в чугунном страшилище было все же больше цельности с точки зрения формы.
На секунду что-то промелькнуло в его памяти, ему показалось, будто он когда-то и где-то уже имел случай встретить человека, восседающего сейчас перед ним. Однако он решил, что, разумеется, ошибся.
Он не знал Бурдюкова, но был наслышан об этом субъекте. Говорили, что Бурдюков очень груб и жесток, не разбираясь в делах, рубит сплеча, подозрителен, в каждом человеке видит притаившегося врага. В министерство он пришел совсем недавно, из другого ведомства, откуда его выдворили за перегибы. Однако и на новом месте он больше всего боялся обвинения в либерализме. И тут он действовал по старому, годами отработанному методу — кричал, ругался, разносил, «стирал в порошок». Его боялись. За советами, с просьбами к нему не обращались никогда. Птицын был единственным человеком, кто по доброй воле появлялся в его кабинете, ибо умел подлаживаться к подобным начальникам. Он покорил шефа в первую же встречу. Тот, по своему обыкновению, начал знакомство с разносного крика, но, не увидев на лице Птицына ни протеста, ни обиды, кричать больше не стал. Покорность подействовала на него успокаивающе.
Сегодня Бурдюков был особенно мрачен. Он ожидал известия о вчерашнем решении Совета Министров. Уж не сократят ли в числе четырех заместителей министра и его? Неопределенность положения и сказалась, вероятно, на том, как был принят Северцев поначалу. Бурдюков, вне своих правил, был вежлив, справился, как заживает больная нога. Он сожалел, что был вынужден подписать такой неприятный приказ. Но что поделаешь: долг службы! Виноват во всем все-таки, как ни крути, сам потерпевший. Министерство предупреждало, он не захотел слушать. Теперь приходится расплачиваться. Вероятно, Северцев это отлично понимает. Вот только зачем он вмешивает в дела министерства обком партии? Обком опротестовал приказ перед министром, настаивает на отмене. Северцев, видимо, жаловался на Бурдюкова в обком?
