— Любой принцип можно довести до абсурда, до полной его противоположности. Возить с Украины, из Закарпатья деревянные дома в Сибирь — в этом принцип социалистического планирования? Да это скорее издевательство над принципом! — возразил Северцев.
— Ты не хочешь понять одного, — затарахтел Птицын: — наше министерство и Госплан запланировали Закарпатскому заводу отгрузку этих домов в Сибирь — это раз. Министерство путей сообщения запланировало вагоны с Украины в Сибирь — это два. Мы навели справки. Оказалось: полученные вами на месте дома предназначались для отправки в Крым, а они остались у вас — это три. Знаю, ты скажешь, что из Закарпатья до Крыма в десять раз ближе, чем от вас. Но ты смотришь на эти вещи со своей крохотной колокольни, а мы — с общегосударственной позиции. Нам-то, пожалуй, виднее? И здесь ты допустил самоуправство. Вот так и трещат наши планы, — глубокомысленно объявил он.
Бурдюков одобрительно качнул тяжелой головой.
— Логика просто железная, точнее — железобетонная, — сказал Северцев.
— Что у вас еще? — поднимаясь, спросил Бурдюков.
— Я прошу пересмотреть ваш приказ по Сосновке и особенно срочно отменить пункт, касающийся главного геолога Малининой: по отношению к ней допущена вопиющая несправедливость. Она заканчивает очень большую работу по доразведке Сосновского месторождения, а этим приказом отстранена от работы. Заменить ее сейчас некем, да и нет необходимости, она прекрасный геолог.
Бурдюков уперся кулаками в стол.
— Вы знаете, кто у нее муж?
— Не знаю. Думаю, что и вы не знаете.
— Прекрасно знаю. А вам замечу: страдаете ротозейством, преступным либерализмом. Удивляюсь, как вам доверяли большую работу…
В этот момент позвонил белого цвета телефон. Бурдюков, не договорив, рывком снял трубку и поспешно ответил: «Бурдюков слушает». Он долго молчал, изредка прерывая молчание возгласами: «Что творится!..» или «Ничего не понимаю!..» — и под конец разговора сказал:
— Вчера решали на президиуме Совета Министров, но еще ничего не знаю. Если узнаешь раньше меня, позвони! А кто этот авторитетный товарищ? Скажи мне номер его вертушки. У него нет вертушки? Так какой же к черту он авторитет? Пока. — Он положил трубку и несколько мгновений сидел, что-то обдумывая.
Было видно: он очень расстроен разговором.
— Будем заканчивать… Да Малинина и ведет себя вызывающе. Грубо оскорбила нашего представителя. И вообще много себе позволяет, говорят, потаскушка какая-то, — пожав плечами, добавил Бурдюков и с усмешкой глянул исподлобья на Северцева.
— Не будьте базарной сплетницей. Не повторяйте мерзостей. — Северцев еле сдержался в борьбе с почти неодолимым желанием «грубо оскорбить» этого человека действием.
— Не знаю: может, и наговаривают, — снизил тон Бурдюков. — Но дыма без огня не бывает. Приказ остается в силе. Всего хорошего, — берясь за телефонную трубку, закончил он.
— Последний вопрос: о моей дальнейшей работе. Я могу сам подыскивать ее?
— Можете, только вряд ли придется. Будем привлекать вас к суду. В другое время, несколькими годами раньше, за подобные разговорчики с вами рассчитались бы иначе… — Не закончив фразы, Бурдюков вытащил из кармана платок и громко чихнул.
— Грустите, что теперь не те времена? Я понимаю, таким, как вы, сейчас тяжело приходится, — оборвал разговор Северцев.
Захлопывая за собой дверь, он услышал перебиваемую захлебывающимся кашлем отборную брань.
Несколько дней Северцев не выходил из дому. Он попросту не знал, что же ему теперь предпринять. Мучили мысли о Валерии: ей нанесут такую травму, которую потом не залечить! И он совершенно бессилен помочь ей. А кто же, как не он, должен сделать это в первую очередь!.. Прикидывал он и свое положение. Бурдюков не замедлит передать «дело» в суд, начнется следствие, во время которого нельзя и думать об устройстве на работу. Как жаль, что не может вмешаться Шахов! А поддержка обкома даже повредила. К сожалению, его, Северцева, судьбу решают Птицыны и Бурдюковы… Остается один путь: писать в ЦК.
И он написал подробное письмо, прося защиты и веря, что получит ее.
Снова потянулись дни ожидания. Давно бы надо отдохнуть, подлечиться, — а тут, как назло, эта трепка нервов… Дома обстановка стала тоже невозможной. Михаил Васильевич раздражался по малейшему поводу, без причины резко оборвал сына.
В конце концов сегодня он поскандалил с Анной из-за ее замечания, что ей, дескать, нужно найти работу: с деньгами становится туго, а он пока безработный… И в знак протеста ушел на улицу.
Долго бродил по сокольническим просекам, с горечью думая о своем несуразном положении «безработного». Но бред ли все это? Конечно, бред! А в то же время куда пойдешь таким оплеванным?..
Затуманенный невеселыми думами, слепой и глухой ко всему окружающему, он чуть не сбил с ног какого-то дворника, натолкнувшись на него посреди тротуара.
Тот бросил ему под ноги горсть мерзлого желтого песка и беззлобно сказал:
— Ишь надрался, людей топчешь!
