Татьяна разбирала содержимое стола, скопившееся там за последний год. До этого, в нормальные времена, все сотрудники капитально разбирали своё имущество регулярно, в день субботника – 22 апреля, причём не обязательно это была суббота.
Но этой весной «праздник труда» прошёл тихо и уныло, никто не рвал ненужные бумаги и не заставлял вытирать годовую пыль со шкафов и коробок со старой техникой. Даже окна не мыли, что было раньше обязательным атрибутом субботника.
И вдруг Татьяна услышала со стороны Нининого стола вроде как тихое всхлипывание.
– Нинка, ты что, плачешь? – осторожно спросила она. – Перестань, а то я тоже сейчас разревусь. Столько лет работали, и вот всё, конец, бумаги рвём, как шпионы при угрозе провала.
Всхлипывания Нины перешли в стадию сморкания и тихих подвываний. Татьяна подошла к подруге и обняла её за плечи:
– Ну ты же сама нашла эту работу, не реви. Если хочешь, можем ведь пока и не увольняться, подождём ещё немного…
– Да я не из-за работы! Наплевать мне на неё! Не увижу его больше никогда, вот и реву. Он ведь тоже уволится скоро, – сквозь слёзы выдавила Нина.
– Господи, да кто? Алексей, что ли? – осенило Татьяну.
Она, конечно, замечала, что Нина при каждом удобном случае, как-то на свой манер, пытается заигрывать с Алёшкой, но уж никак не предполагала, что всё так серьёзно. А тот вёл себя со всеми женщинами в отделе довольно сдержанно, по-дружески, особенно после того, как года два назад стал начальником.
– Слушай, Нинка, а что же ты тогда столько времени потеряла, не проявляла свои чувства как нормальная женщина? Каким-то дурацким зельем его напоить пыталась, помнишь, Васька чуть не помер из-за него? – Татьяна стала трясти за плечи переходящую в стадию рыданий Нину.
– Помнишь, как мы потом Василия втроём от маньячества лечили? Чуть от смеха не умерли, когда он с вытаращенными глазами по комнате носился, а мы юбками трясли и визжали, – Татьяна болтала, изо всех сил пытаясь отвлечь Нину от главной темы – неразделённой любви и грядущего расставания с Алексеем.
Отчасти это удалось, Нина фыркнула свозь слёзы и потихоньку рыдания стихли.
– Да я давно пыталась привлечь его внимание, может, неумело как-то, ведь я не совсем такая, как вы, городские, – грустно сказала она. – В деревне приёмы другие, он моих намёков не понимал. А вы все ещё подсмеивались, то говорю не так – «нынче», «заместо», то оделась «по-бабски»…
– Нина, неужели ты так переживала из-за наших дурацких шуточек? – ужаснулась Татьяна.
– Да нет, наоборот хорошо, что вы меня как-то переделывали, а то бы так деревенской бабой и осталась. Муж-то мой такой же был. Нашли друг друга в Ленинграде, в институте учились в одной группе. Дочка родилась, комнату в коммуналке на окраине города снимали. Но муж институт не закончил, ушёл с третьего курса и стал на заводе работать, денег захотелось. К этому времени у него тётя умерла, у которой он прописан был, и мы втроём переехали в эту двушку-хрущёвку.
Потом он решил завербоваться на север, там ещё больше платили, и меня с дочкой с собой хотел забрать. А мне учиться нравилось, и жизнь в городе нравилась, и мы развелись. Квартиру эту он нам с Катей оставил.
Я, когда после института по распределению в наш отдел пришла, прямо ахнула: Алексей тогда ещё начальником не был, совсем молодой, весёлый – на мою первую школьную любовь до жути похож. Влюбилась сразу. И вроде мне стало казаться, что и он как-то на меня внимание обращает.
Помнишь, мы позапрошлой зимой на «День здоровья» всем отделом в Комарово ездили? Все в снегу вывалялись, а Лёшка меня в глубокий сугроб закинул и полез вытаскивать. И мы поцеловались, как бы случайно это вышло. Ну, никто не заметил, все хохотали и дурачились.
– Да, помню я этот «День здоровья», – добавила Татьяна. – Под конец в лесу костерок разожгли и глинтвейн сварили, бутерброды и сосиски жарили… Весело было.
– Один раз он мне даже стихи свои читал, представляешь? – прошептала Нина сквозь всхлипывания.
– Алёшка? Стихи? – удивилась Татьяна. – Вот уж не ожидала, что кто-то из наших на это способен. Впрочем, Алексей в интеллигентной семье вырос, парень он начитанный, но вот поэтического дара у него вроде не наблюдалось.
– Да, я тоже не ожидала от него, – сказала Нина. – Однажды сидели вдвоём на стенде, солнце днём перешло в наши окна, и я решила воспользоваться моментом, позагорать. Встала у окна, лицо подняла к солнышку, волосы со лба откинула. Он посмотрел-посмотрел, да вдруг какой-то стих прочитал, несколько строк всего, ну, про красоту что-то. Я спросила – чьё произведение, а он говорит – моё. Не знаю, правду сказал или нет, – Нина опять заплакала, уже тихонько.
– А потом что-то вдруг изменилось, – продолжала она, – вокруг всё так быстро разваливаться стало, что я поняла – надо действовать, а то всё рухнет, и мы потеряемся в этом водовороте. Тут и появилось это приворотное зелье. Глупость, конечно, ужасная, но от отчаяния и от бессилия я уже не знала, что делать.
