На сем два вынужденных друга расстались. Подглядыванием и подслушиванием пропитались стены государевых палат. В кладовке Бомелиевой лаборатории приложил ухо к переборке аптекарь Зенке. От дверей слушал Григорий Грязной. Пылко не любил он Годунова, грезил возмездием. Григорий поспешно бежал, заслышав шаги Бориса на выход.
Годунов вернулся к Бомелию, колко высказал:
- Елисей, рассуждал ты, ежели верить, незаинтересованно, но чего же надобно тебе? Сердечное должно иметься?
Бомелий вздохнул:
- Трое деток и супруга милая остались у меня в Батавии. Дорога мне семья, заработанное на царевой службе пересылаю в Амстердам. Сладок воздух отчизны. Знал бы ты, Борис, как пьянит морская влага, поднимающаяся от ровных наших каналов, где скользят покатые лодки. Далеко хлопнувший парус трогает сердце струнным перебором. Смешны до колик наши альбатросы. Ты их не видел. Для вас это белые куры высоко неуклюже летающие, прибрежные хищники. Красивы русские девушки, нет им равных, но очаровательны и аккуратны девы наши. Умеют они ждать голландских мореплавателей. Далеко-далеко за морем, не представляешь ты, Борис, как далеко, плыть при попутных ветрах три месяца, есть сказочные острова пряностей. Без зимы, с вечным летом.
- Где Индия?
- Много далее… Там, на сих островах мои соотечественники основали Новую Голландию, учат дикарей грамоте, приучают бытию гражданскому, несут независимую веру Христову, беспоповщину…
- И пряности вывозят, какие мы в борщ сыпем за царским столом.
Елисей надулся на непонимание:
- Уехал бы и я в Ост-Индию, но видно Московия – мой удел.
Бомелий говорил не так гладко, как изложено. Переходил на голландский, порой добавлял немецкие слова.
- Обидно мне за вас, московитов, Борис. Красива и богата страна ваша. Отчего не любите?
- Любим мы, тебе не понять, - буркнул Годунов, чуждый отвлеченности.
- Так – не любят! Каждый у вас сам за себя. Соседи вы друг другу случайные, дерете вы свою родину, как птицу, к обеду. Ничего ведь не останется. Злее всех иных вы народов. Грубые, завистливые, жадные, нечистоплотные. После ухода ваших купцов в Европе лавки проветривают. Ножами и вилками пользоваться не умеете, жрете руками.
- Ты чего понес?! – вспыхнул Годунов. – Знаем мы вас, чистюль! Не обворовывать ли нашу землю на Русь понаехали. Верит вам царь, я бы иноземцев выгнал. Выучить, и у нас врачи сыщутся, и астрологи, и мореплаватели. Народ наш сметлив.
- Нет. Он – безрассуден. Слаб умом против Европы.
- Вы же – притворщики. Не мытьем, так катаньем, издалека берете!
- Культура-то! Не можете вы без нас, потому что сами себе не верите. Побольше бы денег у вас, наводнили бы города европейские. Знать уехала бы в Лондон, куда царь мечтает. Не свое хотите благоустраивать, чужое – устроенное на деньги из простонародья выжатые себе купить. Неумехи – вы, отставалы исторические. Дальше других стран ваша лежит, после всех заселялась она, потому что жить в ваших краях – народам худшим, с хорошего климата вытесненным. Кто вашу зиму с грязью, слякотью и морозом неприятнейшим потерпит?! Определено вам – быть последними, после других народов. Рано – поздно природные богатства ваши оскудеют, к нам вывезете, опустеет земля ваша, сами матери русские перестанут на нищету потомков рожать…
- Куда! Будет лаяться! – Годунов чертыхнулся, перекрестил рот и выскочил, хлопнув дверью, обсыпав штукатурку. Он клял, что не сдержался, осудил царя словом, не нашел нужных слов защитить Московию. Хотелось постоять, не хватало слов защиты. Оскорбляя Россию, Бомелий задел Годунова. Борис не знал теперь, выполнит ли премудрый Елисей обещание возвратить Марфе Собакиной девство. Скрепя, все же решил привести ее доктору в назначенное время.
Оставшийся Бомелий, переливая из склянки в склянки дымящиеся жидкости, с сожалением думал о Борисе и ему подобных, кого считал наиболее способными в русском королевстве. В прежней дороссийской жизни Елисей много поездил по Европе, ассистируя одному преуспевающему голландскому хирургу. В Италии он видел фрески Мазаччо, Джотто, Брунеллески и Микеланджело, картины Рафаэля, Леонардо, Боттичелли, Джорджоне, Тициана и Тинторетто, скульптуры Донателло и Верроккьо. Не церкви, но королевские дворцы и дома состоятельных граждан уже ими украшались. С томиком Данте, Боккаччо Петрарки или Рабле Бомелий гулял по римским улицам, заходил под величественные своды собора св. Петра. Восхищаясь гением Браманте, сидел на скамьях в часовне Темпьетто, омывал пот с лица в роскошных фонтанах, размышлял о вечном подле гробниц Медичи, изучал цветовые гаммы по мозаикам древних базилик. Остатки античности, колонны и арки, Колизей, бани пробуждали щемящее чувство скончавшегося совершенства.
