Матвей скрипнул зубами, сбежал по земляным ступенькам. В скиту он шевельнул разбойника, убедился, что тот недвижим, и вернулся к Якову. Из глубины землянки донесся слабый голос Пахомия, запевшего отходную.
- Ты?! Ты?! – допрашивал племяш. Дядя не отвечал. Матвей жалел собственного пренебрежения, из-за которого не остался слушать разбойничью исповедь. Что ж не был он разбойником, не свой при атамане, да и тот был лишь осколком человека. Скончалась разбойничья сила? Где озорники-подельники? Матвей нагнулся над Яковом: - Тайной-то поделишься?
Яков сбросил положенную на плечо ладонь Матвея. Шум копыт отвлек. Грязные заметили группу всадников, огибающих скит и Богатырское кладбище. Впереди в турецком атласном кафтане в лисьей шапке с хвостом, болтавшемся на плечах, скакал Матвеин батяня. Матвей ринулся встречь. Василий Григорьевич сослепу принял Матвея за бродягу, место было соответствующее, и огрел его кнутом. Матвей перехватил отца за кисть. Старший Грязной и другие знатные московские пленники, отпущенные по смерти Девлета его сыном и преемником, возвращались на родину. За каждого был заплачен выкуп. За Василия Григорьевича – просимые две тысячи рублей.
- Батяня, не узнал меня? – вопрошал Матвей. Заметив, что отец нетрезв, он указал на Якова. – Вот мы с дядей Яковом исходим из плена. Я сын твой – Матвей.
Василий Григорьевич вращал пьяными невидящими глазами:
- Пошел прочь, бродяга! Единственный сын мой Тимофей испомещен государем, отличен саблею и шапкою по страданиям отца в полоне. Ты же, если и Матвей, то сын Ошанина - Молчанова, не мой.
- Погоди, отец! Кто ж Ошаниных не знает? Нашего они рода. Так не мы ли с дядей Яковом росли у покойного Константина Борисовича, деда Костки? Эка вином тебе память отшибло! Признаю Тимофея, то брат мой молодший, другой твой сын, - пытался просветить пьяные мозги Василия Григорьевича Матвей.
- Пусти! Пусти! – рвал поводья Василий Григорьевич, скользя мутным взглядом по лицу Матвея и фигуре приближающегося Якова. – Из жалости отдали тебя сироту при живом отце, гуляке и путанике, на воспитание Константину Борисовичу. Теперь признал тебя, вижу – Матвеюшка!.. Дозволил я называться тебе сыном. Вырос ты и чего хочешь? Шесть лет я умолял царя выкупить меня, восстановить на должностях. Добился, скачу в Москву. Желаешь примазаться моему счастью? Не вставай на пути нарвскому воеводе!
Матвей оторопел:
- Да нет, батя! Облобызаться желал по-родственному.
- С псами лобызайся! Когда сяду подле царя, придешь с челобитьем. Сейчас не до тебя. Спешим ноги унести из ханских пределов.
- Яков, скажи!! – крикнул Матвей Якову.
Яков промолчал: что говорить пьяному, невменяемому?!
Матвей выпустил поводья, опустил исхлестанную отцовой нагайкой руки. Всадники унеслись. Разбрасывали копыта их коней комья земли со снегом. Слезы текли по щекам Матвея, скатывались в бороду.
- Чего же так? Как же так? Не окончательно спятил ли в батяня?! Чего путает он меня? Чего от сына родного отказывается? Царь поманил его, и так испужался он посеять неверную милость, что и сына готов забыть, токма бы самому устроиться!
Яков холодно сказал:
- Всегда таким был Василий Григорьевич. Не обращай внимания.
- Как же не обращать? Как жить-то тепереча, когда от родного сына отец отказывается. Неужто в радости мы подле. Случись же чего, каждый сам за себя. Боится что ли он, что украду я у него свободу. Не верит счастью? Мол, стану твердо в Москве, тогда родной сын и приходи, поговорим наравне с другими просителями? Путает с Ошаниными да Молчановыми. Как в Москве мы будем?
- Я не пойду в Москву, - твердо сказал Яков. – А вот ты еще успел бы крикнуть Василию Григорьевичу, чтоб уклонился от пути на Чернигов. Стоят там разбойники.
Матвей в сердцах махнул рукой:
- Пусть пропадает, ежели не сын я ему!
Обида подсказывала ему, что не с ума сошел батя и не совсем пьян. Просто не до сына ему, как было не до брата Григория и остальных за Марфу и хана спаленных.
Пути дяди и племянника скоро разделились. Яков был тверд не ехать к государю. Боялся возвращаться к нему и Матвей, напуганный позицией бати. Подперло, и сына кинул, пока не устоится. За чужих же пленников прежде ходатайствовал. Не были те на подозрении, вот и причина! Матвей поскакал в Новгородскую землю. Яков же, не поделившись Кудеяровой тайною с племянником, повернул коня искать сокровища атамана. Его раздражало корыстолюбие Матвея, но и сам он в душевной обиде на смутно ощущаемую несправедливость жизни, стремился к обогащению.
2
