Государь меж тем сказал Борису подводить к нему девиц по очереди, изволил беседовать с ними, проверяя не безъязычная ли, речи исполнена. Царь задавал простейшие вопросы об имени и звании, о родителях. Девицы отвечали односложно, глядели в землю, срывались в нервный смешок. Ответы их были примитивны, не открывали ума. Государь пытался шутить, отвечали не словом, но поддакивающим смехом. Девицы могли лишь соглашаться. Они были глиной, готовой сложиться в любую фигуру, жить с кем укажут. Уклад русской жизни, зашоренное домашнее содержание, жесткое правление самого Иоанна, грозный облик его, как не старался он смягчиться лаской, подавляли. Добродетели и пороки оказывались нераскрытыми, как у младенцев. Возможно, это было и лучше для пороков.
Марфа, спиной чуя поддержку Годунова и Малюты, отвечала смело, с улыбкой смотрела в глаза царю через полупрозрачное покрывало, как и у других закрывавшее лицо, но не позволявшее в нем ошибиться. Насилие Матвея пробудило ее. Она слишком ценила свою чистоту, чтобы не измениться после ее потери. Марфа чувствовала, что жизнь на рубеже: начата и недолго ей длиться. Она отчаянно бросалась в бездну или, подхватив волну, взлетала на высшую бабью ступень – царица! Лишенная девства, Собакина остро ощущала: терять нечего, надо идти ва-банк. Говорила она бойко, часто облизывала сухие алые губы, известный, но срабатывающий прием. Дольше других задержал ее царь. Годунову вдруг открылось: царь боится ее. Иоанн отводил глаза, не требовал откинуть с лица занавеску. Красота и напор Марфы пугали его. Он подозревал, что не сможет в полном объеме воздать отдаваемому ему по его же и требованию. Он засомневался в своей мужеской состоятельности перед ней. Стареющая зрелость не справится, не взнуздает молодую взыгравшую кобылицу. И шире постели, не снести Марфиной силы характера.
Матвей и Яков Грязные стояли при дверях. Яков ненавидел племянника за предательство Ефросиньи. Себя тоже презирал, не добившись, чтобы Матвей спрятал свою невесту от государя. В отличие от Матвея Якову не льстило, что любимая из отсматриваемых тысяч вошла в число окончательных двух дюжин избранниц. Якова коробил высочайший выбор, бесило за царское ложе вседозволенное соперничество. Он отодвинулся от Ефросиньи для Матвея. Чего рубить, раз старшие решили, покойный воспитатель даже в духовное сие пожелание оговорил. Да как же Матвей нареченную сговоренную жену свою царю предлагает и готов взять ее после отвержения. Забудет ее, стань она царицей? Якову сердце его не уступало Ефросинью никому. Он проклинал собственную мягкость. Подделка потерянного письма, стремление выгородить неразумного племянника привело к ужасным последствиям. А к каким еще поведет!
Якова мутило, со слабостью, темнотой в очах он мучительно ждал, когда позовут подойти ближе Ефросинье. Ее позвали, она подошла, отвечала. Иоанн утомился, уже спрашивал повторялся. Ефросинья отвечала не хуже и не лучше других. Поддавшись общему стремлению, стремилась к выбору и на одну тысячную верила в него. Рука Якова до судороги в пальцах сжала рукоять сабли, когда царь через губу говорил с Ефросиньей.
Матвей не хуже остальных видел, как царь склоняется к Марфе Собакиной. Такой выбор, оставляя ему Ефросинью, никак не устраивал. Яков не раскусил Матвеиных думок. Нет, ему желалось, чтобы государь не выбрал ни Ефросинью, ни Марфу. Мало ему других! Все красавицы! Угрожающие слова Марфы, сказанные в гостинице, вязли в ушах. Марфа выразилась с убеждением, не оставлявшим сомнений, что станет с обидчиком в случае ее воцарения. Теперь пришлось Матвею наблюдать: идет она напролом. Пусть Марфу отставят. Не царица она не страшна. Отмашется он от ее запросов. Что же до Ефросиньи, то раз царь ее выбрал, не против царя же идти!
Матвей скрещивал пальцы, беззвучно творил молитвы, вспоминал, как в обед напоенный Годуновым за усердие в поставке знатных девиц проговорился, дурак!, о насилии, сотворенном над Марфой. Глупой хитростью надеялся склонить Годунова отставить грозившую Марфу. Годунов только усмехнулся, не пообещав ничего. Тайна Марфы порадовала его, дав неожиданный рычаг в случае ее избрания.
