Невидимая молния пробежала от нее через Матвея, не остановившись, доскакала до Якова, переживавшему царский допрос, а пуще – прикосновения, когда Иоанн мял девок, собственной пыткой. Покраснев до корней волос, Ефросинья робко выговорила:
- Любовь.
- Чего?!
- Любовь переживет смерть.
Опричники захохотали. Громче других смеялся царь, изливая в слезы напряжение души своей, притворяясь: смех вызвал слезы, а не наоборот.
- Неверно! С кем любиться станешь мертвая?.. Годунов, пуская сестра твоя скажет!
Годунова Ирина Федоровна, гибкая, ладная, высокая с вдумчивыми карими глазами в обрамлении завитков темных волос, еще неразвитое воплощение будущей небесной женской сдержанности, не подвела брата, не уступила в навыках мудрости:
- Господь Бог переживет человека. Бог создал нас. Иисус возрождается в каждом человеке с его рождением, но не умирает с ним, живет для будущего людского воскресения, переживая и то в вечности.
Опричники замолчали. Кто-то выдохнул на неясное, мудреное: «О!» Покосились на Годунова. Не он ответил – сестра, а всех пощечиной хлестнуло. Не подучил для всеобщего унижения? Желает дураками выставить? Слова простые, да труд связать их искусно.
Царь хмыкнул. Много думавший и навострившийся в церковных вопросов хитросплетениях, строго выговорил тринадцатилетней заумнице:
- После смотрин пойдешь к попу каяться, немалую потребуй епитимью. Бог в оба конца вечен. Нет у Него рожденья и не привязан Он к рождению человечьему. Нет, Бог не рождается с человеком, но не умирает с ним.
Не дождавшись, когда обратятся, полагая, что и никогда, три вопроса – мера, Марфа сказала с прорвавшимся отчаянием чуемого отказа:
- Смерть… Таится кончина в новорожденном. Растет младенец, растет и смерть. Старится человек, а она крепчает. Каждый год, месяц, час и мгновение. В именины смеются, а надо плакать. Ближе и ближе она. Умрет человек, смерть – вот что останется.
Бледная, от волнения надутая, она говорила, а покатые своды надтреснуто отражали громкие нерасчитанные слова. За волнением не заметила тона повышенного. Горели синим цветом голубые глаза: умереть, но стать царицею! Внезапно изнутри испытала, что прежде царь: сладит она с Иоанном, заражен он неверием внутренним, это ослабляет его, будь хоть в венце и с бармами.
Конвульсия пробежала в желваках государя. Он прекратил смотрины, не сказав, какую разгадку сам предполагал в задании. Отпустил девиц по домам и в гостиницу.
Проходя мимо царя, Мария Нагая, которой шепнул отец, осмелилась сказать царю детским неровным голосом:
- А я знала ответ: это душа.
Иоанн не ответил. Шутливо потрепал ее за пушистую щеку, молвил, что она самая лучшая. Малюте и Годунову не понравилась сие нежданное предпочтение: государь на все способен, как знать, чего у него в голове. Оглянувшись на Григория Лукьяновича, Борис нагнал Нагого с дочерью, со сдержанной строгостью выговорил отцу:
- Не душа. Душу человеку Господь вкладывает, значит, она до рождения есть.
Сдав караул, Яков Грязной не пошел в общую воинскую избу, где жили опричники, еще не заслужившие арбатских домов. Он подстерег Ефросинью Ананьину, когда пошла она с шайкой за водой к колодцу. Не успела Ефросинья опустить цепь с ведром, как Яков заговорил с ней. Ефросинья смущенно прикрылась платком.
- Фрося, не хотел говорить с тобой и нехорошо то перед племянником, кому сосватана ты. Только не то все выходит, - голос Якова дрожал. Он оглядывался, не идет ли кто. Двор был пуст, кроме дьячков приказных, спешившему на доклад к Малюте, отбиравшему дела первостатейные, достойные государева внимания.
- Отчего же не то? – спросила Ефросинья, сверкнув глазами.
- И Матвеева ты, и государева. Можно ли?
- Кто же соперничать возьмется с государем?
Ведро глухо ударилось о воду в колодце. Рука Якова поползла по срубу к руке Фроси. Он занозил руку и остановился.
- Ежели испортят тебя?
- Ну-тка!
- А то бежим!
- Скорый ты! Куда бежать? В Литву?.. Чем прокормишься?
- Наемным сделаюсь воином.
- На царя пойдешь?
- За тебя – да. Люба ты мне. А я?
- И ты мне люб. Пошла б за тебя с охотою, если б за Матвея не была сосватана, и - не царь.
- Чего же делать мне?
- Хорошо подумать, что предлагаешь.
Звякала цепь. Ефросинья перелила воду из ведра в шайку и пошла к гостинице, покачивая бедрами. Стройная фигура ее в неотбеленном сарафане будто плыла по воздуху.
Якову устыдился слов своих. Негоже совращать девиц, но он честно жениться хотел. Помехою стояли Матвей и государь. Ефросинья могла достаться ему, если те двое, надежда малая. откажутся. Иначе - порушит он обычаи. Достаточно согрешил он, подделав письмо и промолчав, когда Матвей представил Годунову кандидатками в супруги царские Ефросинью и Марфу. Умолчал, что первая – почти жена Матвею, вторая – не девица, значит, нарушено условие царское поставлять девиц. А как виноват перед обоими Матвей! Яков тоже повинен, и не менее: допустил с Марфою. Но как же трудно поступать честно, достойно, по Писанию, когда вокруг бесчестные, алчные и бессовестные!
