Иоанн Грозный (СИ) полностью

- Отчего же на смерть? Это ежели чести лишишь девку знатных родителев, дочку боярскую, папаша с мамашей смерть у царя запросят. А так, на крайняк – просто жениться. Другая постесняется и разболтать.

- А замуж как ей выходить?

- Бабы тут хитры, мужики глупы. Найдут способ искрутиться.

- Сам признаешь: не так, коли  девка семьи состоятельной, и обидчик богатый, а у родителей иные виды. Если не к царю, наймита возьмут, драться с нахалом в поле. Вон какие богатыри есть, из наших ли, из немцев. Убьет одно, - сомневался Годунов.

- За свою холопку иль бедняжку вольную ничего не будет. Всплывет, денег отцу дашь. Тот не заявит. Еще рад будет. Да девки и сами того хотят. Еще станет подкидывать, - хвастливо гнул линию Географус, не догадываясь о чем вел Годунов. У каждого на женщин был собственный уровень.

         Брякнувший колокол обрезал тишину. Свежий вечер рубил, кидал на двор причудливые тени  колокольни, островерхих луковок церкви. Слышно было, как Географус грызет ветку, сплевывает.

- Так ты говоришь любую можно?

- Любую. Была бы задача. Девки на то и предназначены, чтобы их поколачивать. Подчас слабостью не без намерения дразнят. Кулаки чешутся. Раззадоривают языком бескостным. Напрашиваются: ударь, влепи! Душевных обид они не терпят, а битье для баб - в удовольствие.  Когда же твое желанье с ее не совпадает, насилье – первое дело.

- Бывают девки, ох, какие! Любого мужика пересилит.

- Приемы надо знать.

- Какие же такие приемы?

- За секрет денег дашь?

- Подкину.

- Без ожидания  бабу поддых надо треснуть.

- Это куда же?

         Зашуршал кафтан. Географус  указывал.

- В это самое место?

- Так точно. На себе не показывай.

- Я – на Васе.

- И на мне не надо, - запротестовал Шуйский. – Я что, баба?

- И как надо бить?

- Вдруг, с  силою, главное – не предупреждая. Целишь вроде в бабскую рожу, а бьешь поддых.

         Якову послышалось, что Шуйский вздохнул с ужасом или отвращением.

- Ну, пойдем! – попросился он.

- Сейчас, - удержал Годунов. – Географ, а коли поддых промажешь?

- Бей другой раз. Ты пойми, тут как в иноземной игрушке на пружинке. Бьешь бабу поддых – она ноги раскидывает.

- Бьешь – раскидывает, - повторил Годунов.

- Могилу-то пойдем смотреть? – протянул Шуйский. Его особенность была: он всегда подгонял и вечно опаздывал. Легко утомлялся.

- Ты разведал? – спросил Годунов.

- Чего разведывать?! Могила на виду.

- Прогуляемся, поглядим, - предложил Годунов Шуйскому и Географусу, будто те могли воспротивиться. Никакими устными или письменными обязательствами с ним не связанные, они ходили за Годуновым, как нитка за иглой. Так поставил.

         Якову оставалось гадать, о чем была речь, и о какой говорилось могиле. Личный вопрос для него был важней, и он быстро отогнал инородные мысли. Он совсем не желал, чтобы Ефросинья вышла замуж за Матвея по-настоящему, поэтому искал не попа, а самого, что есть никудышного монашка, которому и верить-то нельзя. Он представлял его себе кривобоким, косым и маленьким, едва составлявшим половину нормального человеческого роста. Тогда и действие, произведенное им, будет столь же незначительным. Яков хотел обманываться и обманывался.

         С оглядкою бежа свидетелей, Яков пошел на архиерейский двор в  Рождественский собор, возведенный еще  до Нашествия. Белые стены, основательно просевшие в грунт, вытягивались шеями башен, острую – колокольни  и синюю, шатровую, с желтыми звездами – самой церкви. Древние золотые кресты стыдливо не подкреплялись полумесяцами, молившими о дружбе с татарами.

         Неизвестно, какую могилу Шуйский смотрел с Годуновым и Географусом, но он  был в соборе. Бежал от докучливого патрона и его прихлебателя и стоял у каменных плит, под которыми лежали его гордые предки. Тут же, замеренные кончиной, нашли успокоение вечные соперники – Бельские. Кости сыновей Юрия Долгорукого, Ивана и Святослава,  тлели поодаль.

         Шуйский опустил голову, повесил руки вдоль неловкого тела. Уверенный, что его не видят в пустом храме, он отдался  чувству. Сколько веков должно было пройти, какие случиться катаклизмы, чтобы славный род их впал в то пренебрежение, в котором по воле царя пребывал сейчас. Отпрыск Шуйских мечтает стать опричником, а его не берут из-за знатности. Немыслимо! Предел унижения.

         Яков услышал невнятное бормотание наверху и влез на хоры. Тут он и заметил человечка, отвечавшего его отчаянным ожиданиям. Плюгавенький, с залепленным бельмом глазом, жидкими жирными волосиками, стекавшими с плешивой головки на узкие плечи, он казался так мал, что слабосильный Яков на руках бы его унес, если бы не побрезговал грязной, измызганной побелкой рясой.

         Бурчание монашка складывалось в обрывочное пение. Перед ним торчала подставка, на ней лежал лист тряпичной бумаги, где гусиным пером монах выводил непонятные крючки. Яков разумел грамоте и сразу заметил, что это не буквы. Он с поклоном подошел под благословение. Монах, шепча, благословил.