Борис вышел за подворье. Белая иззубренная стена осталась за спиною. Тень Годунова в ровном голубом свете подбиралась к башням. Голова была лезла и стеной срезалась. Борис шел будто без головы, мертвый, опустошенный. Поднимавшиеся травы касались сапог, он не замечал. Из посада веяло расцветшим яблочным садом. Ночной ветер срывал лепестки, они плыли по воздуху, из белых красясь в синеву, флот маленьких человечков. Упав на спину, Яков глядел на проказницу луну. Светя синим, она оставалась желтой. Девушка с коромыслом замерла среди ее далеких колдобин. Куда шла она? Где ведра? Никто не ведал. Множество поколений сменится, не разгадав секрет.
Венчальный гул колоколов, и перестав звучать, раскалывал голову Якову. Он не заботился, отнесли ли Матвея из церкви. Представлял горе любимой и катался по земле в бессильной злобе на покорность Ефросиньи, на жестокое устройство самой жизни. В разверстой кровоточащей душе являлся одноглазый Пахомий, и Яков вопрошал: отчего, думая и говоря против Церкви, ты служишь ей? И Пахомий отвечал: колокола! У Церкви есть колокола. Так то продажа! – вопиял Яков. Ты продался за колокола! Музыка, звучащая в тебе нечиста и, ой, как дорого стоит, когда ты идешь на сделку с совестью за возможность исполнения.
В какофонию гула вкрался плач, стенанье, шум борьбы, призывы о помощи. Яков вскочил на ноги, и через овражек подскочил к стенам монастыря. Тут, как в продолжение страшного сна, он увидел Шуйского, нагнувшегося и отдиравшего от чего–то субтильного человечка, неистово размахивавшего руками. Нечто под ним шевелилось, отчаянно брыкалось, кусалось и шипело. Человек сверху был Годунов, пытавшийся силой овладеть Машенькой Скуратовой. Борис ее в живот, как учил Географус, и мазал. В солнечное сплетение он не попадал, и удары его не были крепки. Маша визжала пришибленной кошкой. Мгновенно она разлюбила ухажера и угрожала рассказать о насилии тятеньке. Случилось: учтивый Борис вызвал погулять Машу при луне и обманул. Зачем, девица, гулять столь поздно? Годунов в странном переплетении незрелых мыслей отважился на насилие. Опыт Матвея с Марфой подталкивал. У Якова Борис учился игре на колоколах, у его племянника – преступлению. Поразительная мимикрия, способность губкой впитывать поведение людей простых и не лучшие их образцы. Самым значительным человеком, с кем общался Борис, был царь, но подражанье ему выставило бы его в образе смешном, подозрительном. И вот он копировал Матвея.
Географус вышел из-за куста сирени, обмахиваясь веткой от комаров. Взял ветку в зубы, и руками удержал борющиеся руки Марии. Коротко бросил:
- Давай!
Шуйский встал поодаль в ужасе. Он не знал, уговаривать ли ему Годунова образумиться, спасти от поступка, в котором он способен раскаяться, побежать ли в монастырь за помощью и выдать злодея. Дружба с Годуновым делала его пособником. Малюта, опричный полковник, за дочь ноготь за ногтем в пыточной оторвет. Сомнения Василия разрешил Географус. Крепким пинком он откинул Шуйского. Тот ойкнул, неловко упал, разбив в кровь затылок о камень.
Годунов лежал на Марии с развязанными и спущенными портами, подол кафтана накинул ей на голову. Мария отвечала сдавленными рыданиями, перемешанными с угрозами. Имя отца называлось раз за разом, но утомленнее, тише. Годунов водил вялым членом по девичьему бугорку Венеры. Детинец не стоял. Тогда Борис прорвал Марии плеву пальцем, и пальцами же ввел полусильный член во влагалище. Мария втянула в себя воздух и замолчала, больше не клича отца. Детинец выскользнул из сухого ложа. Годунов теребил его рукой, пока не излил семя на нежные части с сей минуты не девицы.
Яков тащил Годунова с Марии. Он уже и сам встал.
- Ужо тебе будет! – кричала Мария, вымазанная в сырой земле, с растрепанными косами, рассеченным Борисовым ногтем подбородком.
Неверной походкой она пошла по дороге, вившейся вдоль монастырских стен. Подтянув штаны, взъерошенный, удушливо дышавший Годунов пялился в голубой свет, обливавший кусты сирени над Каменкой.
- Вот так
С подкосившимися ногами Василий Шуйский заныл:
- Мы-то чего заодно с тобой пойдем, душегубец?!
Годунов, отряхнувшись, одернув подол, сказал не без угрозы Якову:
- Ты тоже свидетель, чего здесь было.
Географус развинченно неприятно смеялся, открывая длинные гнилые желтые зубы.
12
Годунов скоро пошел к Покровскому монастырю. Яков подумал, что Борис хочет настичь Марию и умолять ее о прощении. Но Годунов позволил ей достичь ворот монастыря без дальнейших объяснений..
Шуйский тащился за стряпчим, таща накрытый полотном короб. Полотно отодвинулось, и при лунном свете Яков увидел двух голубей, белого и темно-синего, почти черного. Географус, не выпуская веточки сирени из зубов, отставал, насвистывая. Борис, не поворачиваясь, прошипел ему замолчать.
