— Не бросил я войско, богомолец ты мой, — ответил он старцу, но говорил громко, для всего народа. — Стоит войско наше твёрдо, держит оборону по всей Оке, готово дать отпор басурманам. И я скоро вернусь к нему. А чтобы вы уверились, что не боюсь я врага, что не идёт он за мной по пятам, не останусь я в крепости, остановлюсь в Красном селе, за городом. А пришёл я сюда, чтобы ещё раз святым иконам помолиться за победу, чтобы с вами, со святителями и старейшинами, посоветоваться, как нам поступить, стоит ли рисковать судьбой государства и народа нашего. Если решим стоять — надо готовиться и посады пожечь. Но ведь можно попытаться примириться с ханом, откупиться от него с малыми потерями, не допуская до больших, как это многие предки наши делали. Тем паче, что клятву наши отцы давали ордынцам, что не поднимет наш народ меч на них!
— О клятве мы уже говорили с тобой, благородный государь мой, — не смягчившись, будто терять ему нечего, столь же сурово и сдержанно отвечал Вассиан, взяв на себя чрезвычайно рискованную миссию обличения не забывающего обид самодержца. — Если клятва была вынужденной, то нам поведено прощать и освобождать от таковой, и мы, святейший митрополит и весь боголюбивый собор, разрешаем тебя от этой клятвы и благословляем идти с оружием на Ахмата не как на царя, а как на разбойника, хищника и богоборца. Ибо лучше, солгавши, жизнь получить и народ свой спасти, нежели истинствовать и погибнуть, и обречь свою землю на опустошение и осквернение.
Старец перевёл дыхание и оглянулся на митрополита, стоявшего рядом, потупив взгляд. Старые бояре тоже помалкивали, лишь некоторые кивали в знак одобрения архиепископа.
Голова Вассиана была непокрыта, и прохладный осенний ветер теребил седую прядь его волос. Громко и сердито каркнула рядом ворона, нарушив повисшую над площадью тишину. Не дождавшись ни от кого словесной поддержки, Вассиан тяжко вздохнул и продолжил:
— Ещё раз молю величество твоё, боголюбивый государь, не прогневайся на смирение моё, что дерзнул величеству твоему резкие слова говорить, но то ведь твоего же ради спасения, потому что дело наше напоминать вам, а ваше — нас, святителей своих, слушать. Повторяем тебе: смело иди на врага, стань освободителем земли своей, христоименитым людям от сего окаянного нового фараона, от поганого самозванца Ахмата! Прежде поработили татары Русь за грехи наши, за малодушие отцов наших. А ты покайся от всего сердца, дай обет Господу блюсти правду в судах, любить народ свой, не употреблять насилия, оказывать милость к виновным. И Господь явит милость свою тебе, Богом утверждённому царю, и пошлёт Он в помощь тебе Ангелов и Святых мучеников, и смятение найдёт на врагов твоих, и одолеешь их, и погибнут они. И дарует тебе Всевышний Царство славное, и сынам сынов твоих из рода в род вовеки. А мы собором святительским день и ночь молим Его: да рассыплются племена нечестивые, хотящие брани, да будут омрачены молнией небесною и яко псы голодные да лижут землю языками своими! Иди, сын мой, государь мой, помолись с нами и возвращайся к воинству своему!
Вассиан склонил перед Иоанном свою гордую седую голову, дабы подчеркнуть превосходство самодержца и не задеть самолюбия его.
Поняв, что всё необходимое сказано, митрополит Геронтий двинулся к собору Успения Богоматери. Вновь взлетела к небу мольба всенародная о спасении от напасти страшной, нечаянной.
Иоанн сдержал слово: отстояв молебен и даже не заходя в свои покои, дабы не пугать и не раздражать народ, он выехал за стены города и расположился в своём загородном дворце в Красном селе.
В Москве действительно накопилось много неотложных дел. Великий князь решил начать с главного: написал завещание. Он сделал это, не откладывая. Затем ему предстояло встретиться с послами мятежных братьев. Всё произошло, как и следовало ожидать: поболтавшись по чужим землям, дождавшись холодов, мятежные князья поняли, что больше деваться им некуда, как идти на поклон к государю. Прежде послов пожаловала к Иоанну его матушка-инокиня и слёзно молила помириться с братьями. О том же просил и митрополит Геронтий, на следующий же день явившийся в Красное село. Что ж, минута для примирения наступила самая подходящая, перед лицом опасности надо было забыть свои обиды. Иоанн пошёл всё-таки на уступки братьям, которые, впрочем, предлагал и прежде. Старшему, Андрею, отдал Можайск, другому, Борису, утвердил подаренные матушкой села, да ещё прибавил от себя несколько волостей. Всё это — при условии, что мятежники навек признают его и наследника Ивана Молодого своими государями и пообещают быть с ними во всём заедино. Не мешкая, утвердили с послами грамоты, и те помчались к братьям с приказом немедленно явиться с полками к полю предполагаемой брани, к Кременцу.
Вызвал к себе наместника московского Ивана Юрьевича Патрикеева и приказал, приготовив народ, пожечь посады. Часть беженцев из Москвы решили перевести на осаду в Дмитров, ибо она не могла вместить всех нуждающихся в защите. Часть народа отправили и далее — в Переславль.
