— Но, государь, — уловив паузу, вставил своё слово старый князь Иван Борисович Тучков, чей брат теперь находился в отъезде с Софьей. — Я не советовал тебе, твоё величество, слать послов к хану, но я же теперь говорю: не жалей о сделанном. Ты совершил попытку примириться с врагом, не желая проливать понапрасну русскую кровь, стремясь спасти Отечество. Раз не получилось — делай выводы и не кори себя и советчиков своих. Сделай так, чтобы пожалел хан о поступке своём, это будет лучшая месть наша врагу за его спесь.
— Ты, пожалуй, и прав, князь Иван, — более миролюбиво ответил государь, чей гнев уже почти иссяк. Он обернулся к воеводе Оболенскому:
— Ты, князь, готовь своих воинов, завтра на рассвете все отправляемся к Угре, держать оборону. И больше никаких переговоров с Ахматом, никаких колебаний.
— Ты, Владимир, — обратился он к дьяку Курицыну, — отправь гонца в Москву к наместнику, к Патрикееву. — Пусть донесения все шлют прямо к Угре, я теперь там с войском буду стоять. Матушке-старице Марфе пусть сообщат, что внук её Иван храбро держит оборону...
Не успел он закончить наставления, как дверь распахнулась и на пороге явился дьяк Родион Богомолов:
— Государь, гонец от твоих братьев прибыл, сообщает, что к нам движутся их полки с севера, через пару часов тут будут.
— А где же сторожа наши, почему они молчат?
— Сторожа одновременно с гонцами прибыли. Мы ведь к северу так их не ставим, там путь пока безопасный.
— Хорошо, ступай, братья вовремя прибыли. Завтра вместе к Угре отправимся.
Через два с небольшим часа Иоанн уже обнимался с князьями Андреем и Борисом, словно и не было меж ними ссоры и полугодовой разлуки. Он принял их как долгожданных соратников, не было ни извинений, ни упрёков, ни угроз. Все понимали — не до того. Общение проходило по-деловому, будто они расстались лишь вчера.
— Вы готовы завтра же выступить с дружинами своими к месту сражения? — поинтересовался Иоанн у братьев.
— Мы для того и пришли, — Борис оглянулся на старшего, Андрея.
Тот подтвердил:
— Время ещё не позднее, сейчас люди наши шатры поставят, отдохнут, отогреются, можно будет дальше двигаться, поближе к славе, — пошутил Андрей.
— Я вас приглашаю сегодня на ужин к себе, — предложил братьям Иоанн, — отметим нашу встречу.
Внешний мир меж братьями был установлен. Был ли он достаточно прочен — в этом не был уверен никто из них. Но теперь их связывало общее великое дело — служение своему Отечеству и вере своей. Все обиды меркли перед этим долгом.
Наутро 11 октября Иоанн двинулся к Угре впереди большого воинства, состоящего из его собственных московских дружин и многочисленной охраны и не менее многолюдного воинства братьев. Сами они находились чаще рядом с Иоанном. Дорога предстояла не великая: тридцать вёрст для коней — один переход. Впереди скакали знаменосцы с великокняжеским стягом: золотым образом Спасителя на чёрном фоне — под таким знаменем сто лет назад победил ордынцев великий князь Дмитрий Донской.
Приближалась середина осени, которая нередко в южной Русии выдавалась умеренно тёплой и солнечной. Однако на сей раз казалось, что природа тоже приготовилась к сражению, но по-своему: задула холодным угрожающим ветром, запугивала мрачными низкими тучами, по утрам выставляла подмороженные ледяные коготки. Под копытами коней и колёсами телег похрустывал первый тонкий ледок, порывистый пронзительный ветер норовил уязвить поглубже и посильнее. Большинство из окружающих Иоанна были одеты уже по-зимнему, а сам он сидел на коне в кожухе, подбитом соболями, и в тёплой шапке. Он поднял повыше воротник, загораживаясь от ветра и мерно сотрясаясь на спине коня, закрытого от холода и ударов сабли специальным конским убором — чалдаром. Иоанн думал над превратностями судьбы: сегодня ты самодержец и государь, чья воля непререкаема, а завтра можешь стать бегуном или, хуже того, пленником...
