Послание было длинным, пламенным и вызывало у Иоанна двоякое чувство. Он видел в духовнике единомышленника и радетеля за славу Отечества, за честь и достоинство своего государя, но, с другой стороны, слишком уж тот преувеличивал свою роль учителя и наставника великокняжеского, поучал его, будто юнца неопытного, и это не нравилось. К тому же автор был кем-то сильно напуган, разговоры о возможном отступлении войск были в Москве явно преувеличены. Об этом говорили и другие письма и послания: от митрополита Геронтия, от Паисия Ярославова, игумена Троице-Сергиевого монастыря, от наместника Патрикеева, дяди Михаила Андреевича, князя Белозерского... Все тревожились и умоляли не отступать.
Паисий Ярославов писал своему духовному сыну, великому князю Ивану Молодому:
«Боголюбезный и Богом хранимый великий государь всея Руси, Христом вооружи своё сердце, наполнись с Божией помощью духом ратным и стань крепко против врага Божия и великого змея бездельного и немощного за имя Божие, за святые церкви, за сродников своих, великих князей и за святых чудотворцев, которые о тебе молят беспрестанно день и ночь, и за своё Отечество, и за имя отца своего, великого государя, и за своё честное имя... Умён ты не по годам, сын мой. И потому поймёшь, что ежели за честь отцовского имени постраждешь, то отец вправе дать тебе земное Царство временное. Если же постоишь за имя Царя Небесного, то Он может дать тебе царство вечное и нетленное...»
Читая эти послания и размышляя над ними, понял Иоанн, что порой сидеть в осаде гораздо тягостнее и страшнее, чем стоять перед лицом врага. Он понимал мысли и ощущения этих людей, томящихся в неизвестности, питающихся лишь слухами, обрастающими в пути догадками и преувеличениями. Не случайно говорят в народе, что у страха глаза велики. Любая попытка государя облегчить положение воинства своего расценивалась там, в тылу, в осаде, как малодушие. Людям свойственно собственный страх приписывать и окружающим, а ещё лучше, лицу вышестоящему, тогда собственный страх становится менее постыден...
Река продолжала замерзать и уже в первых числах ноября покрылась хрупким льдом. Один из русских храбрецов, несмотря на треск, отважился уже исполнить на нём пляску. Ордынцы отступили от реки подальше, почти на две версты, но продолжали стоять. Надо было принимать какое-то решение. Оставаться с полками и дальше на морозе в чистом поле становилось всё труднее, это походило на самоистязание. Люди мёрзли, воинство теряло боевой дух. Храбрецы призывали к немедленному наступлению, однако река ещё окончательно не застыла, надо было ждать. Да и был ли в атаке смысл? Лазутчики из татар, умудрявшиеся пробираться близко к ставке самого Ахмата, доносили, что противник находится на последнем издыхании, голод и мороз одолевают его быстрее любого вражеского воинства. Плохо одетые, замерзающие ордынцы съели и пожгли в округе всё, что можно было использовать для питания и обогрева. Голодали и их не съеденные ещё кони, ибо даже последняя скудная трава подмёрзла, покрылась снегом. Видно, молитвы русских святителей дошли до Господа, и Он нашёл способ помочь своему православному воинству.
Однако Иоанн рассуждал, что наступать самим, даже после того, как река совсем замёрзнет, русичам вовсе не с руки, укрепившийся противник будет сражаться из последних сил со страстью обречённого. И их наступающая сторона, естественно, потеряет много бойцов. Иоанн уже не боялся поражения: многочисленные легко отбиваемые атаки татар и их отступление доказывали ему храбрость и превосходство своего воинства, дух татар явно был сломлен. Но когда яблоко само уже летит в руки, стоит ли взбираться за ним на дерево, рискуя свалиться и поломать ноги? Надо было ещё выждать.
Чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и решить окончательно, как поступить дальше, Иоанн собрал на совет своих воевод и братьев, рядом посадил своего наследника Ивана Молодого, чей авторитет среди русичей, старых и молодых, заметно вырос за минувшие опасные месяцы. Государь изложил собравшимся свои соображения по поводу сложившейся ситуации. И поинтересовался их мнением.
— Может быть, не морозить людей понапрасну, а отвести часть полков к Кременцу, в крепость, пусть отдохнут, отогреются. Через два-три дня они вернутся, туда двинутся другие? — спросил он.
— А что если Ахмат в это время на нас двинется? — засомневался Данила Холмский.
— Ну, во-первых, река ещё не совсем окрепла, а во-вторых, неужто не продержимся полдня? За это время все сюда соберутся, — поддержал государя князь Палицкий.
— Мне кажется, надо выждать ещё немного, — возразил наследник. — Пока есть ещё силы у бойцов, и запасы продовольствия только что подвезли, несколько обозов леса доставили. Думаю, неделю ещё надо постоять, а там видно будет. Если татары ещё не побегут — надо самим атаковать. Хватит стоять!
Воеводы загудели, заспорили. Великие князья прислушивались к их мнению, переглядывались. Наконец государь принял решение:
