Он махнул рукой в сторону станции и моста, который они только что перешли. Барроу обернулся и впервые обратил внимание на железную дорогу. Рельсы были сделаны из какого-то чёрного, тусклого металла и лежали на шпалах, на первый взгляд, красного дерева. Барроу повернулся к смотрителю.
— Доброе утро, Уилф. Как себя чувствуешь?
— Как себя чувствую? — от души засмеялся он, — Сам-то как думаешь? Ну не чудо ли? Старая станция опять появилась. Да что там, ещё лучше той. А вот гляди-ка, гляди. — Он заткнул большие пальцы в карманы жилета и встал в позу. — Новая форма! Блеск, а?
Барроу не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел такую необычную ткань — чёрную с вкраплениями серого, как у крота с взъерошенной шерстью.
— Блеск! Рад видеть тебя счастливым, Уилф!
— А я рад снова быть счастливым, ты уж мне поверь. Снова в строю, а? — Он по-детски радостно засмеялся. — Чудеса!
— Да, — спокойно сказал Барроу.
Он бросил взгляд на Карлтона — тот разглядывал смотрителя со странным выражением на лице, как человек, который, разбив яйцо, обнаружил там любимого игрушечного солдатика, потерянного в пять лет.
— Ты сильно расстроился, когда станцию закрыли и сняли рельсы.
Лоб Уилфа пошёл морщинами.
— Да. То был ужасный день.
— Ужасно было видеть, как друг загибается. Мы же тогда всем миром собрались тебе на помощь. Да ты и сам знаешь.
— Ну да, все были очень добры.
— Вот-вот, мы очень огорчились, увидев, как ты свисаешь с моста в петле.
— Ну да, — задумчиво сказал Уилф. Затем он просиял, — как бы то ни было, надо работать. Сегодня вечером поезд придёт. Нужно не ударить в грязь лицом перед нашими гостями. Хорошего утра, Фрэнк, Джо. Заскочите, когда дел будет поменьше. Выпьем по чашечке.
Он повернулся и зашагал назад к платформе, остановившись, чтобы помахать им у двери в кабинет.
— Боже мой, — тихо сказал Карлтон, — Боже, Боже, Боже.
— Отставить святотатство. К тому же, не думаю, что это божьих рук дело.
— Но, но, — Карлтон показывал на закрытую дверь кабинета, — он же умер.
— Знаю. Должен сказать, для мёртвого он весьма неплохо выглядит.
— Мы сами вынимали его из петли, — сказал Карлтон.
Барроу схватил его за локоть и потащил прочь.
— Мы его похоронили. Ты ведь тоже там был.
Он пытался вспомнить доказательства необратимости смерти, в которых до сегодняшнего дня не сомневался.
— Там ведь были цветы.
Он начал что-то бормотать.
— Да, я там был. Мы все там были. Уилф был всеобщим любимцем. Думаю, он и не знает, что какой-то бродяга нечаянно поджёг станцию десять лет назад.
Он остановился у доски с расписанием. На ней не было ничего кроме красочной афиши: «Сегодня вечером! Бродячая ярмарка братьев Кабалов! Приходите и будете изумлены!»
— Я уже изумлён, — мрачно сказал Барроу и потащил бормочущего Карлтона назад к дому и чашечке крепкого чая.
На закате послышался гудок поезда. Скорбный гнетущий звук, от которого мурашки бежали по спине, эхом отдавался между холмов. Ощущение не из приятных. Без единого звонка или стука в дверь весь город стянулся к станции, которая ещё двадцать четыре часа назад представляла собой кучу обугленных брёвен и почерневших кирпичей. Люди ждали, сбившись в небольшие группки. Гудение приблизилось, к нему присоединились громогласное ритмичное фырканье и механический скрежет металла о металл. Кто-то первым заметил дым и, не говоря ни слова, начал указывать в его сторону. Клубящееся облако становилось всё больше и больше, и люди не знали бежать им или стоять и ждать. Они выбрали второе, потому что это требовало меньших усилий.
И тут появился он — огромный, уродливый зверь из стали и пламени. Как когда-то от костров, на которых сгорали мученики и ведьмы, из его трубы летели, кружась в темнеющем небе, искры — словно пылающие драгоценные камни на тёмно-синей парче. Раздался свисток — ликующий вопль исполинского хищника, нашедшего добычу. Гудение стало громче, и можно было разобрать жутковатую нестройную мелодию из паровой каллиопы в пятом вагоне — танец смерти, под который в пору разве что ковылять мертвецам.
Поезд подошёл к станции, обдавая паром всю платформу так, что все резко рванули прочь. Паровоз издал звук, который показался Барроу презрительным «Ха!»
