— Тьфу ты, — сплюнула Валя. — Душу с вас вон, конечно же при всех! Битый час вам тут долдоню: только не вы, не вы, а она.
И Валя повела глазами в сторону «Беккера».
— Пожалуйста, — тоже повела Ба, но плечами. — Я тоже готова.
— А я бы уволил, — сказал отец. — В конце концов, кто же тут хозяин, она?
— Успокойся, конечно же Ба, — ответил Ди. — О том и речь идёт.
— Не похоже, — с сомнением заявила мать. — Тогда и Ю хозяин. По крайней мере, он рубит дрова и топит печь. И натирает полы.
— Он и хозяин, и работник, — сказала Изабелла. — Прямо по Толстому.
— Сейчас лето, — смутился Ю. — Печь не топится.
— Вы же сами говорили, что уволить нельзя, — вставил я.
— Он прав, — поспешно согласился Ю. — Помните? Вернётся по решению суда.
— Я ей покажу суд, — пригрозил отец. — Меня-то там все знают, не доктор, небось, какой-то Алексеев.
— А, а, ого! — закричала Валя и крупные капли, давно выступившие на её лбу, раскатились по вискам. — Нет такого тайного, чтоб не стало явным! Душу же из меня вон же! Они тут сами признаются, что скупили все суды на свете. Что Алексеевых там днём с огнём не найти. Погодите, погодите повторять, что вы сказали, я сначала приведу людей, я позову людей с улицы, пусть послушают и они, как у нас тут повсюду СС заседает!
— Уймитесь, Валя, — встревожилась мать.
— Ага, испугались! А не надо по базарам шастать, я-то там по делу — а вы все зачем? Зачем вы там все шастаете, думаете, я не знаю — зачем?
— И я? — спросила мать.
— Пока нет, но будете, скоро. Это я вам говорю. Вы уже почти такая же, как они. Они быстро научат, педагоги.
— И я, — сказала Ба.
— В первую очередь, в первейшую, — быстрее заговорила Валя, — от вас всё и идёт. Пианино у вас — Алексеев? Музыку чью играете — Алексеева? На базар шастаете — к Алексееву, мать, отца и душу его на телефон-мендельсон? Кого вы туда проверять ходите — своего Мендельсона? Нет, меня. А что у меня проверять, пачку вафель на антресоли?
— Копилку, — подсказала Изабелла.
— Что за копилка? — спросил Ю.
— Потом объясню, — отмахнулась Изабелла.
— А я люблю вафли, — сказал я. — Если они такие, что не разваливаются.
— У меня ощущение, что разваливается дом, — заметил Ди. — Подумаешь, вафли… Бог с ними, ересь какая-то.
— А ты держи дом, как я вафли: двумя руками, — посоветовал я. — А что такое ересь: крамола или дикость?
— Я не Самсон, — покачал он головой. — Впрочем, это к лучшему, знаешь, чем кончил этот Самсон? Но ты прав, вместо ересь надо бы говорить — чушь.
— Конец света! — торжественно объявила Валя. — Дидок разговорился. Конец света, я стану вас просить? Нет, пусть там нас судят, а не в городском суде, где вас все знают. Там вас не знает никто.
Она указала пальцем в потолок.
— Что она говорит! — воскликнул Ди и снял очки. Глаза его оказались совсем чёрными, но при этом прозрачными и слезящимися. — Прекратите, кто заставляет вас идти в суд!
— О, — отшатнулась Валя, — я ж говорила, конец света: и этот дидок туда же… Когда всеми международными организа… В тот суд пойти и вас заставят, не бойтесь.
— Боже ж ты ж мой же! — вскричала Изабелла. — Зловреднейший из микроорганизмов, до каких же пор ты будешь отравлять человеческое существование!
— Бог вам покажет: микроорганизм, — пообещала Валя. — Его вы ещё не упрятали в ваши железные коробки. Чем выступать тут, лучше бы последили за вашим муженьком.
— Разве его тоже прятали в коробку? — спросил я. — Я думал, эта кулибка только для микробов.
— Нет, не только, — возразила Валя. — Там и обезьянии почки, я-то знаю. Тебя эти педагоги учат не врать, а сами?
— Это правда? — спросил я.
— Ну да, — раздражённо ответила Изабелла. — Ну и что? Что тебе сделали эти почки?
— Ты сама говорила: почки важней самой обезьянки, — объяснил я. — Зачем же было держать меня в обаянии?
— Ты сам обезьяна, — ответила она, — я это не тебе говорила. А ты повторяешь подслушанные чужие слова, смысла которых не понимаешь. Но это естественное следствие того замысла, по которому мальчик ночует в одной комнате с нами. Интересно, кстати, чей это замысел?
— Да, — подтвердил Ю. — Тебе же про микробов никто не говорил? Значит, никто и не обманывал.
— А надо было сказать, — упёрся я, — в том-то, может, и всё дело.
— Вот результат твоих методов, — сказал отец, — гордись, филолог.
— Я ношу эти коробки, и должен был знать, что в них, — повторил я. Больше носить не буду.
— Теперь вы сами слышите, — сказала Валя, — каким может быть этот зверёк.
— Ты или заткнёшься, или уберёшься вон, — постановил отец.
— Я, не Валя? — прошептал я в сторонку, и добавил погромче: — А десерт? У нас что на десерт?
— Почки, — огрызнулся отец. — Сегодня ты без десерта, понял?
— Почки завтра на обед, — возразила Ба. — С рисом.
— А он предпочитает битки по-столовски, — сказала мать.
— Язву заработает — назад в дом попросится, — пообещала Валя. — Не бойтесь.
— В какой дом, в этот? — воскликнул отец. — Я скорей в сумасшедший попрошусь… А сюда проситься не заставите.
— Вот и он хочет, чтоб его попросили, — сказала Изабелла. — Они с Валей родственники.
— А говорили — со мной, — сказал я.
