— А я бы взял тебя под своё крыло. Что скажешь, сынок, отпустишь своего дружка? — съехидничал Доннован, держась с Бресом так, словно они с Махуном уже оказались по разные стороны. — Ну, воля ваша! Рыжего в клетку, остальных убрать.
Брегоны хором воззвали к милости мак Катейла, к высокой цене его чести и непреложным гейсам, но вопль их скоро сменился хрипом вскрытых глоток. В трапезной развязалась кровавая потасовка: гвардейцы отчаянно отбивались кулаками, один за другим падая с пронзённой грудью или вспоротым животом. Тарелки и чаши с яствами залили багряные струи. Пара капель оросила окаменевшее от напряжения лицо Бреса. Ему в плечо всё так же впивались пальцы Доннована, когда двое вояк выдернули Махуна из-за стола, а тот в ответ на нестерпимое касание засадил одному локтем под дых.
Удар рукояти по хребту обрушил стонущего риага на пол. Он скрутился, приникнув к земле, но сразу же завалился на бок от пинка под рёбра. Другой сапог без жалости заехал в открывшийся живот, выдавливая истошный хрип ещё и ещё раз.
А Брес всё наблюдал. Потягивающий вино властитель замка с любопытством изучал малейшие перемены в непроницаемом лице. Чуть заметная морщинка меж бровей выдала непростую дилемму. Ему хватило бы сил и времени прикончить каждого Уи Фидгенти в этой зале так, что они б и не поняли. Но понял бы Махун, а открыться ему нельзя. Не теперь. Бресу оставалось только думать, глядя на то, как его риага избивают.
Так должно было случиться в ту ночь в Сеан Корад. Так произошло бы, не рискни он своей тайной, а значит жизнью по воле Тетры, Индры и Элаты. Несдержанность может сыграть на руку, но чаще просто погубит, поэтому нужно терпеть. Так решил Брес, и нахмуренные брови его снова расслабились.
Изрядно упившись вином и кровавым зрелищем, Доннован мак Катейл приказал солдатам вынести трупы, а фуидирам — добела отмыть и проветрить трапезную, так чтоб к утру в ней можно было позавтракать с женой и детьми. Пока стража оттаскивала тела к дверям, оставляя длинные бурые следы на полу, хозяин ускакал козликом в ближайший угол, где со стоном облегчения справил нужду. Брес сам поднялся из-за стола, и двое конвоиров повели его коридорами в подземелье. Позади, пыхтя и бранясь, под руки волокли Махуна. Его сапоги мерно скребли о камень пола, а рыжая голова, с которой ещё капала густая кровь, поникла, как у мертвеца.
В тёмных сырых казематах, где голая земля под ногами насквозь промёрзла, а стены зацвели плесенью, пленных Дал Кайс швырнули в большую камеру. Как только щёлкнул ржавый замок на глухой двери, Брес не без труда оттащил риага на циновку в тот угол, что меньше всего продувался крохотным зарешёченным окном под высоким потолком. Подушкой послужил пучок гнилой соломы, одеялом — плащ, так и не снятый упрямцем. Махун не очнулся. В темноте осмотреть его раны не представлялось возможным, и Брес молился, чтобы сметь повременила хотя бы до рассвета. Время от времени нащупывая слабо бьющуюся шейную вену, советник провёл ночь, не отходя от риага. Перед тем, как ближе к утру провалиться в беспокойный сон, он обещал себе прибегнуть к силе фоморов, если дела пойдут и вправду худо.
Проснувшийся Брес нашёл себя привалившимся к стенке в изголовье собранного им убогого ложа. Поджатые ноги замёрзли и онемели, и первым делом пришлось как следует растереть затёкшие члены. Махун лежал с открытыми глазами. От облегчения Бреса даже бросило в жар, он подскочил к сеньору с расспросами, но тут радость быстро сменилась тревогой. Пальцы снова легли на плохо прощупываемую вену. В несчастном теплится жизнь, однако снаружи он неотличим от трупа. Тело не двигается, опухшее и почерневшее от побоев лицо превратилось в маску, а мутные остекленевшие глаза глядят безотрывно вверх, почти закатившиеся под веки.
Не сразу отходя от изумления, молодец стал вспоминать жуткий рассказ Бе Бинн на суде о детском недуге старшего сына. Горло пересохло, в груди защемило. Пошли ли дела достаточно худо? Ещё как, хуже некуда! Даже если бежать сейчас, как быть с Махуном в его состоянии, когда неверное касание может убить его? В который раз упрекнув себя в несдержанности, Брес отправился делать обход камеры.
К вечеру в просторной темнице им был с пристрастием изучен каждый камень. В тускнеющем свете Брес заметил, что риаг так и не отвёл глаз и, похоже, не моргал, ведь они сделались сухими и матовыми. Опустив чужие веки пальцами, мужчина подивился их сильному напряжению. От голода, жажды и скуки быстро клонило в сон. За дверью шумела стража. В караулке неподалёку жалобно простонали старые петли, и узник приник к дверной щели, прислушиваясь к приглушённому разговору.
— Пойти проверить тех двоих? Рудому давеча хорошо от нас досталось. Как бы не околел раньше времени.
— А куда их потом, не слыхал?
— Слыхал, отчего ж. К ард-риагу Молле.
— В Кэшел?
— Нет, братец, его там и след простыл! Они с господином нашим условились заманить сынка Кеннетига сюда, а там и казнить.
— Выходит, рудому хоть так, хоть эдак на погост дорога лежит!
